Увидев Амато, Леон остановился и уставился на него, очевидно, не узнавая, а тот уверенно произнес:
— Здравствуй, Леон.
— Кто вы? — с несвойственной ему растерянностью произнес мужчина.
— Амато. Сын Марио Форни.
— Ты жив?! Тебя не узнать! — Леон развел руками. — Подумать только! Ты приехал в отпуск?
— Да. К несчастью, мои родители умерли, брат погиб.
— Ты уже знаешь? — Амато почудилось, что в голосе мужчины прозвучало облегчение. — Такова судьба. Дом стоит пустой. А потому добро пожаловать к нам! Дома женщины — они тебя накормят, и ты сможешь отдохнуть, а вечером поговорим и выпьем вина за упокой души твоих родственников и во славу твоих побед!
Амато кивнул. Он не спешил произносить слова благодарности и оценивающе разглядывал Леона и его подросших сыновей. Прежде Гальяни ни за что не пригласил бы его в свой дом! Впрочем, Амато уже привык к тому, что военные всюду в почете, а офицерский мундир является пропуском в любые двери.
Когда-то его отец работал у Гальяни и был пойман на краже. Марио Форни напрасно просил прощения, умоляя Леона не рассказывать о случившемся жителям деревни, тот остался непреклонен. «Среди корсиканцев нет воров!» — эта фраза стала приговором для Марио. Отмеченный невидимым клеймом, он изменился и опустился — односельчане презрительно шептались за его спиной. В результате даже Николо и Амато стали стыдиться отца. Старший сын подался в маки, а младший и вовсе сбежал с острова.
Леон велел Данте проводить Амато в дом и сказать матери, чтобы она приняла его, как дорогого гостя.
Молодой человек поздоровался с Сандрой Гальяни и был представлен единственной дочери Леона, Бьянке.
Когда Амато уехал с Корсики, она была еще ребенком, а теперь превратилась в прелестную девушку. Даже горе, вызванное недавним известием о смерти родных, не могло притупить восхищение, которое он испытал при виде ее красоты. Едва ли его можно было поразить выразительными глазами, густыми волосами или соблазнительной фигурой. Амато давно понял, что женщины благосклонны к тем, кто овеян бранной славой, что им нравятся яркие мундиры и блестящее оружие, а суровость судьбы военных придает отношениям с ними особую остроту.
Как истинная корсиканка, она обладала иными достоинствами. У Бьянки было удивительное лицо, тонкое, как на старинной фреске, и вместе с тем поразительно живое. Полный страстной силы и природной гордости взгляд и наивная, обезоруживающая улыбка. Она была полна сознанием своей прелести и вместе с тем не вполне понимала, каким оружием обладает. Амато с первого взгляда почувствовал, что перед ним истинный бриллиант, и холод в его сердце начал таять.
Амато отдохнул в отведенной ему комнате, а вечером сел за стол вместе с семейством Гальяни.
Как и следовало ожидать, Леон принялся расспрашивать Амато о том, в каких военных кампаниях тот участвовал.
Амато рассказал о том, как он прибыл на материк, как вступил в армию и как храбрость помогла ему получить чин унтер-офицера.
Леон поддакивал и уважительно кивал, женщины молча внимательно слушали, тогда как братья Гальяни пребывали в полном смятении. Им и не снились такие подвиги! Дино замер в раздумье, Джулио тайком усмехался и покусывал губы, и только Данте с искренней жадностью ловил каждое слово.
— Ты приехал надолго? — спросил Леон гостя.
— На десять дней.
— Мы будем рады предоставить тебе свой кров.
— Благодарю. Вы всегда были добры к моей семье, — сказал Амато, глядя в глаза хозяина дома.
Леон не потупил взор. Он не делал этого никогда. Он умел подавлять свои чувства и оставаться твердым при любых обстоятельствах.
— Я бы хотел узнать, как погиб мой брат, — добавил Амато.
Леон принялся рассказывать и в заключение заметил:
— Он был мужественным и храбрым. Ты можешь им гордиться, как он гордился бы тобой, если бы был жив.
После ужина Амато попросил позволения отправиться в свою комнату, но перед этим вышел во двор.
Ему не хотелось пропустить почти мгновенный переход от света к тьме. Стоит на секунду закрыть и открыть глаза, и из сочащегося красками вечера ты попадаешь в непроглядную ночь! Все тонет во мраке, остается лишь многозвездное небо, шум моря и вечный, как время, запах маки.
Амато стоял, глядя в небо, пока не услышал рядом какой-то шорох. Это была Бьянка, она вышла следом за ним, сделав вид, будто ей что-то нужно во дворе. Амато разгадал нехитрый маневр и окликнул ее:
— Синьорина Бьянка!
Она обернулась с притворным удивлением.
— Да?
— Я помню вас еще ребенком, и мне приятно наблюдать перемены, которые с вами произошли.
— Какие именно?
У нее была забавная манера говорить, причудливо сочетавшая в себе простодушие и не свойственное местным жительницам кокетство. Амато улыбнулся и произнес, не отвечая на вопрос:
— Надеюсь, ваши родители позволят нам побеседовать?
— Отец отправился в конюшню проведать лошадей, а мама занята в доме.
Амато вдохнул свежий вечерний воздух и сказал:
— Я давно не был на Корсике. Я даже забыл, о чем чаще всего думают местные жители.
Бьянка рассмеялась. Ее ответ показался бы Амато неожиданным, если б он сам не родился на этом острове:
— О ветре! Почти всегда о ветре, потому что от него зависит все!
— Едва ли девушки думают только об этом!
— Нет. Однако едва ли молодые люди способны догадаться, что волнует девушек, — лукаво промолвила Бьянка.
— Кое о чем они все-таки догадываются. Например, мне хорошо известно, что девушки интересуются нарядами. Я прав?
— Конечно.
— Хотите, расскажу, что носят в Париже?
Бьянка прижала руки к груди и ответила:
— Очень хочу.
Амато принялся говорить. Он рассказывал о шелковых платьях, отороченных лебяжьим пухом пелеринах, туфельках светлого атласа с острыми носами и длинными лентами, обвивавшими щиколотку. Об украшениях и прическах, а еще о том, что Париж дарит радость жизни, кучу возможностей и удовольствий, свободу выбора и решений. Любой человек, посетивший этот город, волшебным образом сживается с его обликом, с его запахами и звуками и меняется на глазах.
Бьянка слушала, затаив дыхание. Ее глаза заблестели, в них появилась смесь возбуждения и робости. Она ощутила прикосновение к более яркому, живому и интересному миру, чем тот, что ее окружал.
— Вы не похожи на корсиканку, синьорина Бьянка. Скорее, на парижанку, — заявил Амато.
— Почему?
— Потому что вы веселая, живая и любопытная. Надеюсь, вы не рассердитесь, если я спрошу, помолвлены ли вы?
