Сыновья Иоанна Калиты уже были полновластными хозяевами всей Руси и обращались свысока с удельными князьями. Особенно прославился внук Иоанна Калиты Дмитрий Донской.
Куликовская битва
Дмитрий Донской задумал свергнуть татарское иго. Когда приехали татарские баскаки за данью, Дмитрий их любезно принял и вежливо спросил:
– Чем могу служить?
– За данью приехали, – ответили баскаки.
– За данью? За какой данью?
Баскаки баскакнули от удивления чуть не до потолка.
– За обыкновенной данью, – сказали они, начиная сердиться. – Хану деньги нужны.
– Если хану деньги нужны, пусть идет работать. Всех нищих не накормишь. Так и скажите хану! Кажется, Мамаем его зовут?
Баскаки повернулись к двери.
– Подождите, – остановил их князь. – Я забыл вас повесить.
Баскаки остановились и были повешены. Когда Мамай узнал про это, он так рассвирепел, что потерял дар слова и три дня только топал ногами. Чрез несколько дней он собрал свою орду и пошел на Москву. Дмитрий Донской пошел ему навстречу. Войска рвались в бой, горя желанием поколотить «сыроядцев».
Пред битвой князья стали умолять князя не рисковать жизнью, но Дмитрий Донской сказал им:
– Мне жизнь не дорога. Вот если бы моего любимца Михаила Бренка спасти от смерти.
Вдруг прекрасная мысль озарила голову Дмитрия Донского.
– Михайло! – позвал он Бренка.
– Что, князь, прикажешь?
– Сними с себя простое платье воина и надень мое дорогое великокняжеское платье! Я хочу, чтобы на тебя татары меньше обращали внимания. Я же надену твое.
Михаил Бренко пытался возразить:
– Князь, ведь в твоем платье я буду больше заметен…
– Делай, что тебе приказывают! – ответил князь.
Надев платье своего любимого боярина Бренко, Дмитрий лег под ветви срубленного дерева.
Между тем татары бросились в бегство. Сам Мамай бежал впереди всех, выкрикивая неприятные для Магомета слова.
Причину татарского бегства объясняют двояко.
Историки говорят:
– Причиной бегства послужил засадный полк, который бросился на татар неожиданно.
Летописцы же утверждают:
– Не храбрость была здесь причиной, а вмешательство небесной силы. Когда русские побежали, ангелы стали поражать татар.
Люди трезвые склонны больше к тому, что летописцы правы. В самом деле, без ангелов трудно побеждать княжескому войску…
Когда кончилась сеча, Дмитрий вышел из-под срубленного дерева и, убедившись, что он не ранен, стал принимать поздравления.
Река, на берегах которой произошла знаменитая битва, в честь Дмитрия Донского была названа Доном.
Свержение ига
Однако нахальство татар не имело границ. Несмотря на явное поражение на Куликовом поле, они ига своего не сняли, а наоборот – усилили его.
Мамая сверг с престола Тохтамыш и сам стал править татарами. Мамай бежал в Крым, где был изловлен и выдан Тохтамышу. Тохтамыш убил Мамая и пошел на Москву, чтобы наказать Дмитрия Донского.
Но Дмитрий Донской перехитрил глупого хана. Узнав о его приближении, он покинул Москву, сказав народу:
– Уж вы сами как-нибудь справитесь с Тохтамышем, а мне некогда. Я очень спешу.
Напрасно Тохтамыш заглядывал под все срубленные деревья, Дмитрия Донского нигде не могли найти.
Народ московский не справился с Тохтамышем и за это был почти весь изрублен татарами.
Вернувшийся потом в Москву Дмитрий Донской укорял москвичей.
– Эх, вы трусы! – говорил он с негодованием. – С какими-то татарами справиться не могли. Только то и умеете делать, что линючим ситцем торговать. Аршинники! Самоварники!
Свержение татарского ига произошло только чрез сто лет при помощи татар.
Случилось это при княжений Иоанна Третьего, которому удалось поссорить двух ханов – Ахмата и Менгли-Гирея – так, что они друг о друге слышать не могли.
Крымскому хану Менгли-Гирею Иоанн как-то сказал:
– Знаешь, какой слух распустил про тебя хан Ахмат?
– Не знаю. Говори!
– Он говорит, что ты в молодости был в Ялте проводником и обирал московских купчих.
– Я – проводником!
Менгли-Гирей покраснел от гнева.
– Я ему покажу, какой я крымский проводник, трубите войну!
Крымская орда поднялась, как один человек, и пошли на Золотую орду.
Ордынскому же хану Иоанн сказал:
– Ты не знаешь, что говорит про тебя крымский хан Менгли-Гирей…
– А что он говорит?
– Он говорит, что ты в кумыс кладешь толченый мел, и уверяет, что не избежать тебе полицейского протокола.
– У меня кумыс с мелом!
И, кипя гневом, Ахмат закричал:
– Орда, вперед!
Обсудив положение вещей, Иоанн по дороге пристал к Менгли-Гирею.
Долго искали противники реку. В те времена был обычай воевать только на берегах реки, это было то же самое, что теперь танцевать от печки. Нашли, наконец, реку Угру и стали по сторонам. Менгли-Гирей с русскими на одном берегу, а Ахмат на другом.
– А ну-ка, пожалуйте сюда! – грозно звал на свои берег Ахмат. – Мы вам покажем полицейский протокол.
– А, боитесь переправиться! – ехидничал Менгли-Гирей. – Милости просим. Мы вам покажем московских купчих.
– Так его! Так его! – подзадоривали Менгли-Гирея русские воеводы.
Иоанна подстрекали к битве и народ, и воеводы, и духовенство. Но Иоанн отвечал:
– Зачем драться, когда можно и так постоять. Над нами не каплет.
Потом начало капать – наступила осень. Обе армии раскрыли зонтики и продолжали стоять.
Пошли морозы. Обе армии надели фуфайки и теплые пальто и продолжали стоять.
– Посмотрим, кто кого перестоит! – говорили враги.
В один прекрасный день Ахмат и Менгли-Гирей увидали, что Угра стала.
«Что, если они переправятся по льду и разобьют нас?» – подумал с ужасом Ахмат.
«Что, если они переправятся по льду и разобьют нас?» – подумал, похолодев от страха, Менгли-Гирей.
«Надо спасаться!» – решил Ахмат.
«Надо бежать!» – решил Менгли-Гирей.
И обе армии пустились так быстро бежать друг от друга, что только пятки сверкали.
Таким образом, свержение ига обошлось без пролития крови и почти без участия русских войск.
III. Иоанн Грозный
Рождение
Весть о рождении Иоанна Грозного как громом поразила Москву.
Птицы и звери попрятались в лесах. Рыба со страху сделалась еще более мокрой и притаилась на дне океана.
Люди совсем потеряли головы и были этому очень рады, ибо рассуждали так:
– Иоанн Васильевич все равно их отрубит. Лучше уж сами потеряем головы. Когда придут палачи, они останутся в дураках – нечего будет рубить.
Родившись, Иоанн Грозный осмотрелся кругом и спросил, метнув глазами на стонавшую роженицу:
– Это кто?
Ему ответили:
– Елена Глинская. Твоя мать. Она родила тебя.
Иоанн Грозный милостиво улыбнулся и сказал:
– Она прекрасно сделала, что родила меня. Но… – Грозный нахмурил брови. – Но… Мавр сделал свое дело, пусть Мавр уйдет… Г-жа Глинская, назначаю вас царской матерью. Теперь можете идти.
Елена поклонилась и удалилась в свои покои.
– А это кто?
Царь указал на женщину, возившуюся с пеленками.
– Акушерка. Она помогла тебе увидеть свет.
– Не люблю акушерок и зубных врачей…
Царь поморщился и велел отрубить голову акушерке. Акушерка была очень рада, что так легко отделалась. «Зачем акушерке голова? – рассуждала она вполне здраво. – Акушерке нужны только руки и инструменты».
Покончив с акушеркой, Иоанн Васильевич приказал спустить на народ московский несколько медведей.
– Остальные милости, – заявил при этом Грозный, – совершу после. Теперь беру отпуск на год. Править же московской землею будет мать и дяденька Телепнев-Оболенский.
После этих слов царь затворился со своей кормилицей и целый день не выходил.
Воспитание Иоанна
Воспитание Иоанн Васильевич получил по Фребелю.
В восемь часов утра он уже был на ногах и для развития мускулов рук делал гимнастику – остроконечным жезлом бил своего спальника.
Потом приступал к гимнастике, развивающей мускулы ног, – около часа топтал ногами стольника.
В десять начинался урок русского языка – царь ругал бояр.
В одиннадцать Иоанн Васильевич приступал к занятию чужими языками – вырезывал языки у провинившихся приближенных, а оставшиеся части тела бросал в темницу.
После завтрака маленький Грозный выезжал из дворца изучать народ.
Изучал он народ не поверхностно, как это делается теперь, а основательно, анатомически. Каждого изучаемого разрезывали на несколько частей, и каждая часть подвергалась изучению.
– Вон идет купец! – говорил Иоанн Грозный. – Давай-ка, посмотрим, лежит ли у него ко мне сердце или нет?
Купца рассекали на куски, отыскивали сердце и смотрели, лежит ли оно к Иоанну или нет.
В те темные и невежественные времена, когда даже первой гильдии купцы еле подписывали свои фамилии, любознательность царя не находила сочувствия в сердцах москвичей.
