— Принц… он хочет увидеть вас сейчас, — прошептала служанка, словно устраивала волнующее романтическое свидание.
Мари поднялась и гордо расправила плечи.
Дворец оказался огромным. В нем было много переходов, залов, закрытых галерей и залитых солнцем открытых двориков.
Макана поднялась вместе с ней по великолепной мраморной лестнице и остановилась наверху.
— Нужно подождать, госпожа…
Мари увидела внизу чудесный внутренний дворик с яркими тропическими растениями и прекрасными фонтанами. Но ее внимание привлекло совсем другое. Посреди дворика на искусно выложенном мраморном полу стоял Джамал. Его пышные, слегка курчавые черные волосы блестели на солнце. А перед ним на коленях рыдала женщина.
Макана засуетилась и, не зная, как отвлечь Мари, предложила пойти погулять.
— Нет! — отрезала француженка. Она никогда не видела ни одной женщины в столь унизительном положении и пришла в ужас. И без знания местного языка ей были понятны и полные смятения слова женщины, и ее смиренная поза, и страстность, с которой она льнула к принцу.
Джамал грубо бросил несколько фраз на своем родном языке и, буквально перешагнув через бедняжку, сердито щелкнул пальцами, подавая знак сбившимся в угол слугам. Те торопливо подняли женщину и вывели ее из дворика.
— Кто эта женщина? — шепотом спросила Мари.
— Принцесса Баньяни, — пробормотала служанка. — У принца Джамала всегда только одна жена. Он так говорит.
У Мари болезненно сжалось сердце. На лбу выступили капельки пота. Так Джамал женат! О небо, эта страдающая женщина — его жена. Не нужно особого воображения, чтобы понять, в чем источник ее страданий. Принц привез во дворец другую женщину, и Баньяни, естественно, обезумела.
Жестокость его поведения потрясла Мари. Оказывается, он до мозга костей дикий, деспотичный африканский принц, уверенный, что любые его желания важнее, чем чувства какой-то женщины, пусть даже его жены.
Не помня себя от возмущения, Мари поспешно спустилась по мраморным ступеням. Джамал резко повернулся к ней. Его красивое лицо окаменело от холодной ярости. Но когда его сногсшибательные черные глаза с золотым огнем в глубине остановились на Мари, он заметно расслабился, широкая белозубая улыбка осветила его темное лицо.
И эта улыбка подействовала на Мари как холодная морская волна. Она сбилась с шага, ее сердце дрогнуло в груди. На какой-то момент она перенеслась в тот вечер пятилетней давности, когда они впервые встретились. Мари выходила тогда из библиотеки, а он стоял, оперевшись на капот своего роскошного «феррари», в окружении экспансивных студенток — шикарных блондинок, известных вольным поведением. Джамал, заметив ее, весь напрягся, внимательно посмотрел на нее прищуренными глазами и вдруг одарил ее именно такой, как сейчас, восхитительной улыбкой. Мари тогда растерялась, застыла на месте и уронила книгу… Но сейчас этот сеанс гипноза у него не пройдет, поклялась себе Мари, ненавидя себя за чувствительность, волнение и бесстыжую реакцию на этого красавца, лишавшую ее разума.
— Меня уверяли, что местные мужчины лелеют и защищают женщин своей семьи, — с вызовом бросила она ему, — но это, кажется, не соответствует действительности, а? Принцесса Баньяни, похоже, не заслужила и капли твоего уважения.
Улыбка исчезла с его лица, словно Мари дала ему пощечину, и желваки заиграли у него под шоколадной кожей.
— Ты видела?..
— Видела, — подтвердила Мари.
— Весьма сожалею, что ты стала свидетельницей столь неприятной сцены, но не желаю, честно говоря, обсуждать ее с тобой, — мрачно произнес Джамал.
Мари отвернулась, не в силах смотреть на него. Хорошо, что у него хотя бы настолько хватило лояльности по отношению к своей жене, чтобы не обсуждать случившегося. Видимо, его сильно смутило, что Мари стала свидетельницей этой неприятной сцены. Поразительно! Неужели Джамал ожидал, что она сделает вид, будто не подозревает о других его женщинах. Наложницах и жене.
И все же в душе Мари не осуждала его за такой образ жизни. Как она была детищем своего мира — европейского, так и он был детищем своего — африканского. Не настолько же она глупа, чтобы вообразить, будто Нботу — единственная страна на свете, где мужчины держат наложниц. Об этом просто не принято говорить, это вежливо замалчивают, дабы не обижать высокопоставленных лиц богатого африканского королевства. Ее заинтересовало, многие ли мужчины в Европе, будь у них такая же возможность и молчаливое благословение общества, отказались бы от подобной свободы сексуального разнообразия.
— Ты хорошо выспалась?
Нервный смешок застрял у нее в горле.
— Тебе ли не знать этого? Ведь ты подсыпал мне снотворное.
— Тебе было очень плохо. Невыносимо было видеть, как ты страдаешь, — посочувствовал Джамал. — Сонное зелье позволило тебе отдохнуть.
Ее вдруг охватила невыносимая печаль. Она обессиленно опустилась на бортик фонтана и окунула пальцы в воду.
— А как ты ответишь на обвинение в похищении и насильственном удержании в плену?
— Ты мне не оставила иного выбора.
Мари глубоко вздохнула и внимательно посмотрела на него, не в силах отделаться от ощущения, что сегодня, одетый в превосходно скроенный европейский серый костюм, он кажется ей мучительно близким человеком. Внешне не лишенный западной утонченности, но оставшийся по воспитанию больше сыном Африки, он и не думал извиняться за свои поступки.
— Ты же знаешь, что эта увертка тебе не поможет, — прошептала Мари.
Она догадывалась, что женщины все ему прощают, стоит Джамалу лишь улыбнуться, и не сомневалась, что еще ни одна представительница слабого пола не припирала его к стенке. Баньяни ползала у его ног как побитая собака, не в состоянии держаться с ним на равных.
Дух свободы, независимость… Уж не это ли влечет Джамала к женщине не его круга… к ней? В Королевстве Нботу даже мужчины боялись принца, который в один прекрасный день станет их неограниченным правителем.
— Неужели ты и в самом деле намерен держать меня взаперти?
— Необязательно взаперти. Дай мне слово, что не попытаешься сбежать, и будешь свободна как птица.
— Тут что-то не сходится. — Она встретилась взглядом с его опаляющими золотистыми глазами, и у нее перехватило дыхание. Почему я говорю с ним так спокойно, а не ору на него во все горло? Испытываемая ею душевная боль стала невыносимой и поглотила ее ярость. Хуже того, предательская часть ее «я» с жадностью впитывала каждое мгновение, проведенное в его компании. Она понимала это, и собственная раздвоенность наполнила ее мучительно-сладким стыдом.
— Же те ве, — сказал он пять лет назад. — Я хочу тебя. Тю эз а муа, — промурлыкал он, как вкрадчивая кошка. — Ты — моя.
