Читаем без скачивания Другая машинистка - Сюзанна Ринделл

В то утро мы как раз столпились у стола Мари – неофициальное собрание, – и тут дверь распахнулась и вошла Одалия. Обсуждали мы свой новый статус оперативного отряда и ту важную роль, которую предстояло сыграть всем нам в подготовке и проведении рейдов, дабы прикрыть все до единого окрестные «водопои». Сержант, видимо, принимал задачу близко к сердцу: он обращался к нам со сдержанным энтузиазмом, он возглавил эту битву, и, смею сказать, его рвение никого не оставило равнодушным. Парой недель раньше разнесся слух: если в ближайшее время мы проведем минимум пять успешных рейдов, нас сфотографируют для газеты, а комиссар специально приедет в участок и лично пожмет каждому руку. Разумеется, всех нас это обещание взволновало и вдохновило. Я оглядела разгоревшиеся лица и заметила, что надежда увидеть статью о нашем скромном участке в газете выманила даже суперинтенданта из его кабинета.

Обычно старшим по званию на участке остается лейтенант-детектив, хотя, честно говоря, за настоящего начальника мы все почитаем сержанта – его стаж и опыт несопоставимы с юностью и незрелыми замашками лейтенанта-детектива. Но в то утро явился даже начальник нашего номинального начальника – то есть суперинтендант – и пристроился рядом со всеми у стола Мари. Суперинтендант – человек немолодой и долговязый; как правило, он предпочитал возиться с протоколами в тиши своего кабинета, а вести допросы предоставлял лейтенанту и сержанту. Примечательного в его чертах – только млечный взгляд и белая борода: мне он казался скорее призраком, чем живым человеком. Вероятно, такое впечатление сложилось оттого, что в обычные дни единственным доказательством его присутствия служил легкий сладковатый аромат трубочного дыма, тонкими струйками сочившийся из щели под дверью его кабинета.

Наше неофициальное собрание неловко запнулось, стоило появиться Одалии. Хлопнула дверь – мы обернулись и увидели Одалию на пороге: стоит, оглядывает нас, широко распахнув голубые глаза, на губах затаенная улыбка. Ее внезапное появление и элегантный вид никак не вписывались в убогое окружение. Мы замерли. Даже неизбежный кашель и шорох бумаг, которые продолжались и во время собрания, – никому не мешавший фоновый шум – вдруг оборвались, сникли, точно вымпел, покинутый ветром. Одалию, к ее чести, все это нисколько не смутило. Она преспокойно отколола шляпу (крохотный вельветовый ток, закрепленный на тогда еще не остриженном пучке) и стянула перчатки. Лейтенант-детектив поспешил помочь ей снять пальто. У Одалии, как я, вероятно, уже отмечала, имелось множество очень элегантных и дорогих вещей.

– Добро пожаловать, добро пожаловать! Рад, что вы сумели выбраться к нам! – приговаривал лейтенант-детектив, что звучало не слишком уместно, ведь Одалия не на обед пришла, а работать машинисткой. Она рассмеялась – свободно, легко, мелодично.

– Ладно, ребята, на этом закончим, – спохватившись, напомнил о деле сержант. – Все за работу. – Он дважды эдак хлопнул в ладоши, будто стряхивал с них что-то грязное – например, нас. Собрание завершилось. Уж сержант-то умел сообразить, когда аудитория теряет интерес и распадается.

Мы разошлись, каждый симулировал срочное дело в надежде, что, прикинувшись по горло занятым, и вправду найдет себе занятие. Суперинтендант укрылся в своем кабинете, растворился в облаке трубочного дыма: и его нервам спокойнее, и нашим. Постепенно, но неотвратимо возвращался привычный ритм – за одним лишь исключением.

Я беззастенчиво наблюдала, как Одалия проводит свой первый рабочий день в участке. После того как лейтенант-детектив подвел ее к вешалке и повесил пальто (из тех, что не застегиваются, а запахиваются и колышутся на ходу; лиловое, вероятно, из кашемира, но издали было не разобрать), он устроил ей нечто вроде экскурсии по участку и познакомил с теми, кого они повстречали по пути. Одалия, отметила я, со всеми была любезна и даже слегка подстраивала манеру обращения под каждого. С сержантом держалась формально и вместе с тем женственно. С Мари – по-дружески: несколько фамильярных замечаний, и обе залились громким смехом. И она как в зеркале сумела отразить сдержанность Айрис, соблюдала дистанцию – Айрис, конечно же, это оценила.

Лейтенант-детектив познакомил Одалию и с несколькими патрульными, прежде чем те вышли на дежурство – «на обход», как они говорят. На моих глазах она кокетливо протянула руку О’Нилу, и тот слегка закраснелся и смущенно прикрыл темными ресницами сонные голубые глаза. С Харли Одалия снисходительно похихикала над предложением устроить заговор и разыграть лейтенанта-детектива (того, кажется, эта затея не очень порадовала). Новая машинистка пристально смотрела на Арпа и кивала, пока тот, нервозно жестикулируя маленькими ручками, наставительно объяснял, как важно с педантичной аккуратностью заполнять форму протокола. Грейбену она крепко пожала руку, заглянула в глаза и не улыбнулась его пошлым шуткам: сразу, инстинктивно догадалась, что в отношениях с ним требуются четкие правила.

И вот уже, не успела я собраться с мыслями, лейтенант-детектив и Одалия стояли перед моим столом. Я оторвалась от бумаг, которые до той минуты вычитывала, и напустила на себя вежливый, отстраненный интерес.

– И вот, напоследок, но человек не из последних, очаровательная мисс Бейкер! – возвестил лейтенант.

Я поморщилась. Я же не самовлюбленная дура, знаете ли, и давно уже сообразила, что «очаровательной» меня никто искренне не назовет. Будем откровенны: я заурядна. Волосы – как шерсть у мыши полевой, обыкновенной. Глаза – как у той же мыши. Черты лица правильные, рост средний. Одежда честно сообщает, к какому классу и даже к какой профессии я принадлежу. Я настолько заурядна, что это незаурядно само по себе. Проработав пару лет в полиции, я знаю, как путаются свидетели в показаниях, и готова с уверенностью заявить: я могла бы совершить серию преступлений и остаться на свободе – лишь благодаря тому, что ничем не запомнюсь очевидцам. Моя заурядность – установленный факт, о котором лейтенант-детектив, несомненно, хорошо осведомлен. А потому я была задета столь явным желанием высмеять меня перед новой сотрудницей (зачем? лишь бы свести старые счеты?) и метнула на своего начальника ядовитый взгляд. Но Одалия обеими руками сжала мою ладонь и мгновенно устранила зародившийся было раздор.

– Ну конечно, мисс Бейкер, – замурлыкала она своим необычным голосом. – На той неделе нас друг другу не представили, но я вас запомнила… Я обратила внимание на вашу восхитительную блузку. Еще подумала, какой же у вас замечательный вкус.

Я уставилась на нее. Эта женщина действовала гипнотически. Как ни странно, я готова была принять ее комплимент на веру, хотя прекрасно знала, что ни одна моя блуза никого восхитить не могла. Но затем я вспомнила о потерянной броши: быть может, это завуалированный намек? Дурное предчувствие ледяными иголками закололо в жилах. Я замялась с ответом.

– Другие машинистки называют меня Роуз, – наконец выговорила я.

– Роуз-а, – повторила Одалия. Каким-то чудом легкий призвук вдруг превратил имя некрасивой девушки в название прекрасного цветка. – Приятно познакомиться, Роуз-а, и я…

Не успела она договорить, дверь тесной камеры предварительного заключения распахнулась и прямо к нам ввалился немолодой вонючий пьяница, давно созревший для помывки. Я заметила, как лейтенант-детектив слегка придвинулся ближе к Одалии, словно хотел укрыть ее от опасности. Но, вопреки всеобщим ожиданиям, в защите она отнюдь не нуждалась. Вся работа в участке прекратилась, все стихли и уставились на Одалию, а та мигом собралась с духом и преспокойно шагнула к беглецу.

– Сэр, – все так же безмятежно промурлыкала она и дружески подхватила пропойцу под руку. – Кажется, вы покинули отведенные вам апартаменты, а это заведение, боюсь, пока еще не готово расстаться с вами.

Пьяница – с виду лет шестидесяти, в потрепанном коричневом костюме – поглядел на руку, столь уверенно обвившуюся вокруг его локтя, и, в крайней растерянности, которая, как это бывает у очень, очень пьяного человека, сочеталась с напряженной сосредоточенностью, проследил путь от локтя до плеча, а там и до лица владелицы этой руки. Что уж он разглядел в ее лице, бог весть, но это повергло его в покорное и трепетное благоговение. Одалия каждым жестом демонстрировала глубокую и продуманную заботу об этой жалкой личности, и непривычный к такому обращению арестант был застигнут врасплох. Она проводила его обратно в камеру, а он подчинялся так естественно и даже радостно, будто его вели танцевать или играть в гольф. В камере Одалия выпустила его руку, похлопала старика по плечу, да еще и подмигнула. Подоспели двое полицейских и поспешно заперли решетку. И хотя она вернула его в неволю, однако старик восторженно улыбался вослед Одалии и, похоже, вовсе не обижался на такой трюк.