Читаем без скачивания Незабудки - Аноним --

вечер я был вынужден тащить на себе домой. Ожидая за это награду в виде нескольких ударов ремня?

По христианским канонам я должен был любить родителя, каким его послал бог и лобызать ему ступни в

то время, как пряжка выписывала фигуры по моему заду.

Увольте покорно, эта религия мне не по вкусу. И я не мог испытывать ничего, кроме зла, к миру людей,

живущих по таким канонам.

Я ненавидел и своих школьных учителей, этих облезлых обезьян, тупиц и болванов. Но и к тому была

больше их вина, нежели моя. Привыкнув ровнять всех одной гребенкой, они не распознали меня в общем

стаде жвачных баранов. Меня, единственного и неповторимого. Меня, способного увлечься чем угодно, если

это ложилось на душу. Стоило им постараться разжечь огонек -- и вопреки собственной воле я сделался бы

первым учеником, заткнув за пояс всех зубрил нашего класса. Они не совершили ни единого шага

навстречу. Не приподняли со стульев свои задницы -- ни под одну из которых -- каюсь -- я не решился

подложить хотя бы одну кнопку... Так на какое доброе отношение они могли рассчитывать?!

За всю жизнь я получал добро только от мамы.

Признаюсь честно, что я не раз пытался написать портрет ее -- единственного человека, которого любил и

единственного, кого я бы оставил в живых на всем белом свете, представься мне возможность махом

уничтожить всех остальных.

Но мама противилась -- то ли стеснялась, то ли испытывала суеверие против того, чтобы ее черты остались

на бумаге. Позировать она отказывалась. А набросать ее по памяти у меня в самом деле недоставало умения.

Ведь хотя рисование портретов не бог весть какая сложность, но нужно тренироваться.

Возможно, будь я влюбчивым, как мои ровесники, имей какой-нибудь предмет страсти с белыми косами и

глупыми синими глазами, я рисовал бы ее и достиг бы высот. Но я оставался равнодушен в девчонкам;

поэтому портретистом не стал.

Когда мне не хватало сюжетов, я брал художников-романтиков и писал картины под впечатлением от них.

Я не тупо копировал тех, кого любил. А создавал собственные сюжеты, навеянные чужим настроением.

Выписывал горные озера и поросшие деревьями скалы, и уходящую в непонятность таинственную даль --

чего сам никогда не видел в окрестностях нашего города.

Я знал, что все это пока не более, чем ученичество.

Что даже я со своим гениальным талантом должен пройти все стадии развития.

Поэтому трезвым умом понимал: это наброски.

А настоящее мое призвание -- картины в тонкой технике прошлых веков. Тщательно выписанные

контуры, многочисленно наложенные лессировки, сглаживающие переход красок и создающие иллюзию

самопроизвольного зарождения правильного тона.

Для этого стоило учиться.

Туда я и ехал сейчас, локтем прижимая папку со своими картонами и все еще продолжая жевать мамины

булочки...

Я трясся в вагоне, стараясь не замечать тупые рожи соседей -- а внутри меня клокотали вулканы

художественной страсти.

Я уже мыслил себя великим художником.

Даже не в смысле славы.

А в величии картин, которые я напишу, увековечив свое имя в анналах истории.

Я еще не знал, что станет моей благотворной темой.

Натюрморты, полные гармонии соразмерности и покоя.

Или городские сцены, замершие кусочки жизни.

Или манящие в себя таинственные пейзажи природы.

Или даже исторические сюжеты -- дымные небеса и парящие в кровавом сумраке любимые римские орлы.

Или...

Во что выльется моя страсть, должна была показать дальнейшая жизнь в Академии изящных искусств.

Я знал, что она выведет меня на нужный путь.

Ведь в меня так верила мама...

<center> 19 </center>

Упоминая свой атеизм, я не договаривал до конца.

Да, мне была противна общепринятая религия. Поклонение ничтожных людишек ими же распятому

мертвецу.

Мне была ненавистна сама христианская вера.

Но...

В ошеломляющих и пугающих меня проблесках взрослого ума я понимал, что вообще без веры жить

нельзя.

Нельзя в принципе.

Только вера бывает разной.

Ребенок не сомневается в завтрашнем восходе солнца.

Старик надеется, что проживет еще один день.

Ревностный христианин уверен: соблюдая все заповеди, он проживет определенное количество лет. После

чего тело сгниет в гробу, а душа будет вечно прозябать в унылом раю под пение бесполых ангелов.

Я верил, что стану художником.

Но постепенно осознал, что такой коротконаправленной веры недостаточно для полноты бытия.

В какой-то момент я даже завидовал тупейшему из христиан, обладающему верой, которая скрашивает

каждый его день.

Но я видел: христианство, наипаскуднейшая из всех существующих религий, основана на вере столь же

убогой, как их девственные монахини.

Хотя на протяжении истории люди призывали на помощь множество верований.

Эта мысль пришла не сама; я прочитал тоненькую книжечку не помню какого автора, где он

несколькими словами разъяснил, что изначально вера возникла именно как принятие сверхъестественных --

то есть не подвластных человеку -- сил для объяснения необъяснимых явлений природы.

Вроде грозы или солнечного затмения.

Все началось в дикарские времена.

И пришло к достойному завершению -- нынешнему христианскому убожеству.

Я стал скупать всяческие книжонки: в последнее время в свободной продаже их появилась целая масса -- и

принялся жадно и без разбора впитывать предшествующие опыты человечества в разных путях обретения

иррациональной веры.

Я и прежде любил мифологическую структуру Древней Греции. Доведенную до абсолютного,

законченного совершенства в моем возлюбленном Риме.

Мифология как сильнейший путь эстетической власти над людьми привлекала меня всегда.

Не думая ни о чем глобально, а просто рассуждая над теми или иными явлениями, я приходил к выводу,

что любой массе народа достаточно пустить умелый миф в нужный момент. И он заменит все: хлеб,

зрелища, работу и даже уверенность в завтрашнем дне.

Я шел глубже, я изучал уже не религии, а мистические верования различных народов.

С каким интересом читал я про камлание шаманов перед соплеменниками! Вот это в самом деле было

верхом тотального эстетического господства. Введение себя в транс и передача транса слушателям. Причем

неважно, сколько их оказывалось: десять человек или десять миллионов. Мерой служила искренность с

которой шаман погружался в свой транс. Она всегда действовала безотказно.

Легкий ужас навевали на меня кровавые мистические ритуалы древних народов Северной Америки...

Скупо, но зримо описанные в книгах чудовищные зиккураты древних инков и майя. То есть гигантские

ступенчатые пирамиды, предназначенные для совершения кровавых мистерий.

Человеческих жертвоприношений кровожадным богам в виде убиваемых в страшных муках пленных из

чужих народов. Или ритуальных кровопусканий их половых органов королей и королев -- тоже

чудовищного, но неимоверно притягательного обряда...

Во всей мистике древних народов меня больше всего привлекало полное отсутствие категорий добра и зла,

на которых зиждилось остобрыдшее мне христианство.

В мистических дохристианских учениях мир был равномерен и безразличен, существовали только свет и

тьма. Но свет не всегда означал добро, а тьма не считалась абсолютным злом. И быть богом света

оказывалось ничуть не более почетно и выгодно, нежели князем тьмы.

Эта мистика отсутствующей морали -- навязшей в зубах с рождения -- была по мне. Жаль, что я родился не

в то время...

А потом мне попалась книжка о Гималаях. О местечке Шамбала, где находится центр мира и происходят

превращения человека в другие сущности. Одновременно я прочитал про некоторые древнеиндийские

верования. Которые поглотили меня и были приняты мною полностью. Мне нравилось там все: начиная от

множества простых с виду мистических символов, наполняющихся неимоверно глубоким смыслом по мере

постижения. Кончая главным постулатом -- согласно которому человек не умирал после смерти, а

возвращался на землю в ином обличии. Никаких угроз о вечно горящей в аду душе, никакого страха

загробной жизни -- смерть воспринималась лишь как переход в следующее состояние.

То есть практически я мог быть бессмертным.

Если бы всерьез принял эти учения.

Причем условия к вхождению в них, были куда проще, нежели в христианстве.

Поскольку отсутствовали понятия добра и зла, то не существовало и понятия греха.

Требовалось лишь беречь оболочку своего внутреннего я -- то есть свое тело. Не курить, не есть мяса,

соблюдать другие минимальные правила. Причем основанные не на подчинении навязываемым извне

законам, а полезные мне самому.

Вот это и покорило меня, сразило наповал и сделало полным приверженцем тех учений: поганое