Дверь подъезда открылась. Костя перестал жевать, отставил крышку в сторону и, прильнув к стеклу, забрызганному мелким дождем, попытался разглядеть человека, вышедшего из подъезда. Он был в сером плаще с поднятым воротником, в руках у него было мусорное ведро. Костя достал фотографию и сравнил ее с оригиналом. Несомненно, это был Синицын. Костя открыл дверь, вышел из машины и сделал шаг навстречу профессору, неторопливо идущему к мусорному контейнеру и смотрящему под ноги.
— Михаил Игоревич, — сказал Зубков, кутаясь в кожаную куртку.
Синицын поднял глаза, посмотрел на незнакомца и остановился.
— Константин Зубков, корреспондент газеты «Новости дня». — Костя достал удостоверение и протянул его профессору.
Синицын бросил короткий взгляд на документы Зубкова.
— Мы можем поговорить?
— О чем?
— О вашей диссертации, о хирургическом отделении, из которого вы ушли в заводскую медсанчасть, о переезде в красный сектор, о вашей жене, о сыне, который был вынужден оставить математическую школу.
— Вы знаете ответы на все вопросы, — сказал Синицын. — Так что наша беседа бессмысленна. До свидания.
Синицын сделал шаг, чтобы продолжить путь к мусорному контейнеру, стоящему в другом конце двора, но Костя преградил ему дорогу.
— То, что вам теперь живется несладко, ясно как божий день. Но ведь вы же еще и писатель… — пытался возразить Костя.
— Молодой человек, я же вам сказал, наша беседа не имеет смысла.
— Я вам не верю, — жестко сказал Костя. — Я никогда не поверю, что человек, написавший «Сказку о радуге»…
— У вас есть дети? — спросил Синицын.
— Нет.
— Вот когда появятся, спросите себя, во что вы верите. До свидания.
Чуть отстранив Зубкова, Синицын продолжил свой путь, ступая резиновыми сапогами по мелким лужам на тротуаре. Зубков смотрел ему в спину. Косте говорили, что Синицын сломался, что он не скажет ни слова, что он бросил писать. А если и не бросил, то никогда никому об этом не расскажет. Будет складывать пухлые и тонюсенькие папочки в ящик. И лишь в завещании напишет, что передает свои сочинения в собственность кому-либо с непременным условием, что это будет напечатано.
Зубков сел в машину и медленно поехал прочь со двора. В зеркало заднего вида он видел, как Синицын открыл дверь подъезда и остановился, провожая машину взглядом.
По дороге в редакцию Костя думал, что ему здесь нравится все меньше и меньше. Практичность и разумность в жизнеобеспечении граждан и их социальной защите граничила с невероятным цинизмом права сильного, вытекавшего из безусловного приоритета большинства перед меньшинством, права решать что-то за другого, объясняя это его же собственным благополучием, совершенно не задумываясь, а нужно ли ему это благополучие.
И все это было в скрытой форме, под личиной всеобщего блага, с лежащим на витрине уважением чужого мнения и чужих свобод.
Профессор Синицын был хирургом от Бога. Он брался оперировать пациентов, которых его коллеги считали безнадежными. Если был хотя бы один шанс достать человека из могилы, Синицын его использовал. Но у профессора было хобби. Он сочинял сказки для взрослых. Верховному Совету и президенту эти сказки не нравились. В течение полугода, вдумчиво и с расстановкой, Синицына вынудили уйти с работы. В результате его семье пришлось переехать жить в красный сектор, ребенок не смог больше посещать ту математическую школу, которая ему нравилась, жене пришлось уйти из ателье при киностудии, и теперь она работала дворником.
По возвращении в редакцию Костя зашел к главному редактору и сказал, что разговор не получился. Главный решил пока эту тему отложить на неделю, а за это время подумать, как уговорить Синицына дать интервью. Костя же должен был зайти к секретарю отдела, взять очередное открытое письмо Гуньдяева и слов на триста размазать манной каши по тарелке по поводу очередного выступления правозащитника. Он обещал сделать это к двенадцати часам завтрашенго дня, зная, что открытые письма Гуньдяева были достаточно похожи.
В приемной главного редактора Костя взглянул на часы. Половина третьего.
Не мешало бы и пообедать. А уже после обеда зайти к секретарю. Костя вышел в коридор и пошел в столовую, раскланиваясь и здороваясь со встречавшимися знакомыми журналистами и техническими работниками газеты.
В газете «Новости дня» Костя работал уже вторую неделю. Как и обещал Чуев, проблем с трудоустройством не было. Газета была частной, и нового смелого журналиста приняли с радостью. Зубков быстро влился в дружный коллектив и принялся за работу. По большому счету он не мог сказать, что новая работа чем-то отличалась от старой. Разница заключалась лишь в том, что раньше газета была государственной, а теперь частной. Но и здесь был человек, который принимал решения: пойдет материал в номер или не пойдет. Разве что объяснения отказа были более честными. Когда материал был неинтересным или газета не хотела ввязываться в какую-нибудь склоку, главный редактор так и говорил, что газете это не интересно. Статью, ставшую причиной увольнения Зубкова из государственной газеты, он согласился напечатать, но предварительно заставив Костю избавиться от эмоций и опустить два на самом деле сомнительных факта. Когда же Костя сказал, что хочет продолжить тему несчастных случаев и попробовать найти их истинную причину, редактор ответил, что газете это не интересно. «Вот будут новые происшествия, пиши, напечатаем. А ковыряться в прошлом… Не наш стиль. Наш девиз — новости дня». Зубков с этим спорить не стал, справедливо рассудив, что кто платит, тот и музыку заказывает.
Спустившись в подвал, он прошел по длинному коридору, свернул налево и остановился перед дверью с табличкой «Начальник отдела снабжения Чуев Юрий Александрович». За дверью слышались голоса. Костя два раза стукнул в дверь костяшками пальцев. Голоса затихли, их сменил легкий звон бутылок и шуршание газеты. Послышались шаги. Замок щелкнул. Дверь открыл Чуев.
— Здрасте, — сказал Зубков.
— Привет. Заходи.
Костя прошел в кабинет начальника отдела снабжения. Дядя Юра закрыл за ним дверь. За столом сидели еще двое — Картошкин и Лобачевский. Оба они были журналистами, ветеранами «Новостей дня». Первый специализировался на экономической тематике, второй — на социальной.
— Присаживайся, — сказал Чуев, показывая на стул.
Костя взял стул за спинку и пододвинул его к столу. Картошкин достал закуску, завернутую в газету, Лобачевский — полупустую бутылку вина и три стакана. Дядя Юра достал из шкафчика четвертый стакан, поставил его на стол и сел в свое любимое кожаное кресло на крутящейся ноге. Картошкин развернул газету, Лобачевский разлил остатки вина по стаканам. На закуску были нарезанные толстыми ломтями сыр и тоненькими ломтиками суджук.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
