Читаем без скачивания Маленькая ночная музыка - Андрей Гуляшки

Уже два года мы вместе работаем в Проектно-вычислительном центре отдела специальных исследований Министерства национальной обороны. Шесть месяцев тому назад нам поручили разработать одну общую задачу, и мы некоторое время работали согласованно, а затем у нас произошло столкновение по чисто техническим вопросам, и он предложил закончить работу самостоятельно.

Должен вам сказать, что насколько он боялся за своё здоровье и за свою жизнь (он, например, представьте себе, избегал летать на самолётах и ездить по улицам в автомашинах!) — настолько же он проявлял смелость в своих проектах, решениях, математических построениях и гипотезах. В своей области он был крупным учёным, творцом…

Вы спрашиваете, видел ли я чертежи и расчёты, над которыми он работал последнее время. Ну, конечно! Когда я видел их в последний раз? Вчера. Вчера вечером я был здесь и видел на столе некоторые схемы. Что я подразумеваю под выражением «вчера вечером»? Сумерки. Последние дни он работал дома, жалуясь на одышку, ослабление сердечной деятельности, принимал кардиозол и пил какой-то целебный экстракт. Каждый вечер, ровно в шесть тридцать, приезжал офицер и отвозил бумаги в Центр, где начальник запирал их в специальный сейф. На другой день к восьми часам тот же офицер снова привозил бумаги. В сущности, транспортировка осуществлялась двумя офицерами, но один из них обычно ждал внизу, на улице.

Могу ли я вспомнить, кому из сотрудников Центра было известно, что инженер работает дома над секретным заданием? Такой вопрос отнюдь меня не затрудняет, поскольку одним из осведомлённых являюсь я, а вторым — наш начальник. Двое офицеров, о которых шла речь, абсолютно не были осведомлены о характере работы.

Что я думаю по поводу исчезновения секретных документов? Я уверен, что убийство совершено именно в связи с этими документами. Они имеют прямое отношение к обороне страны… да и не только нашей страны.

Несколько слов о моем сегодняшнем визите к инженеру. Как я уже вам объяснил, Теодосий звонил мне, и этому есть свидетели. Предполагаю, что он вызвал меня для того, чтобы показать крайний результат своей работы. Я так думаю, поскольку вчера он был весьма в приподнятом настроении, невзирая на недомогание.

Господи, это ваше замечание меня удивляет! Не говорил ли я с каким-либо непосвящённым лицом о секретной работе инженера? Не будь этот случай столь трагичным, такой вопрос непременно меня бы огорчил. Ведь я же подписал обязательство храни гь служебную тайну! Одно лишнее слово — и под суд за государственную измену! Это мне хорошо известно. Ну и, кроме того, внутренняя самодисциплина…

Но не будем отклоняться. Я застал входную дверь внизу отпертой… как, впрочем, обычно… Почему инженер оставлял входную дверь отпертой — это я вряд ли смогу когда-нибудь себе объяснить. Она была отперта в любое время дня и ночи! Быть может, это была какая-то прихоть, каприз, игра со страхом? Не берусь судить…

Поднявшись по лестнице, я дважды позвонил. Ожидая, когда мне отопрут, я машинально взялся за ручку двери и надавил на неё. Дверь немедленно открылась… Вы не можете себе представить, не можете вообразить, как я был изумлён! В отличие от парадного входа эта дверь всегда тщательно запиралась. В продолжение нескольких лет я посещал этот дом, заходил в гости к инженеру по меньшей мере два раза в неделю — старые холостяки, вроде меня, с трудом переносят одиночество! — и ещё никогда не случалось, чтобы я застал дверь в квартиру отпертой… К тому же, как бы вам сказать, сегодня я был вообще не в настроении, душу тяготило какое-то дурное предчувствие — предчувствие чего-то неприятного, что ли, чреватого опасностями… Я вошёл в переднюю и тут, как никогда, испытал странное ощущение — физическое, пожалуй, ощущение пустоты и тишины, в которых растворялось нечто безнадёжное и непоправимое. По коже пробежали мурашки, словно я очутился на дне какого-то стометрового колодца.

Я повернул электрический выключатель — в этом доме, как видите, все осталось от былых времён, даже электрические выключатели. Торопливо снял шляпу и пальто, повесил их на вешалку. И тогда же заметил, что там как-то одиноко, очень одиноко и уныло висит лишь чёрное демисезонное пальто инженера. Никакой другой одежды, ну абсолютно никакой на вешалке не было, а это не выглядело обычным, ибо там всегда что-нибудь висело — или плащ племянницы, или хотя бы старое, поношенное пальто домработницы. «Как в покинутом доме», — пришло мне в голову, и, кто знает почему, мне вдруг стало поистине холодно. А радиаторы были тёплые, центральное отопление работало, по-видимому, ещё с утра.

Я потёр руки, чтобы ободриться, и направился прямо в кабинет инженера, иными словами — сюда. Сколько минут прошло с того момента, как я перешагнул порог этого дома, до того как я оказался в кабинете?.. Да, вероятно, три или четыре… Постучался ли я в дверь?.. Не могу припомнить. Но, вероятно, постучался. Разве можно входить в чужую комнату без стука?

Я открыл дверь. Инженер лежал на полу, вот здесь, между койкой и письменным столом. Лежал навзничь, вытянувшись во весь свой рост. Он был высокий человек, но в ту минуту показался мне каким-то… укороченным. Руки его были раскинуты в стороны, ладонями кверху.

Первым делом я подумал, что ему дурно. Опустился на колени у его головы — глаза были остекленевшие, мёртвые, неподвижный взгляд устремлён в потолок. Лицо казалось синеватого оттенка, рот был раскрыт, и в углах губ виднелись мелкие, водянистые пузырьки.

Я положил руку ему на лоб. Лоб уже холодел, но кожа все ещё испускала какие-то последние остатки тепла.

Тогда я испугался. Вылетел из комнаты, покружился, как волчок, по холлу, громко крикнул: «Есть тут кто-нибудь?», подождал секунду-другую (а в душе прекрасно знал, что в квартире нет ни одной живой души!) и выскочил на улицу.

Побежал в аптеку и оттуда позвонил в Центр. Потом из киоска, что на углу, купил пачку сигарет. Решил ждать на лестничной площадке прибытия представителей министерства и следственных органов».

Капитан Петров (до этой минуты он ни словом не участвовал в диалоге между полковником и свидетелем номер один. Но тут — наконец-то! — он поднимает голову и с совершенно равнодушным видом задаёт безразличным и ровным голосом вопрос, который готов слететь с языка Аввакума). Вы сказали, гражданин Крыстанов, что, после того как тронули рукой труп инженера, сразу же «вылетели» (простите, я повторяю ваше выражение) из дома для того, чтобы позвонить в Центр. Это объяснимо и вполне в порядке вещей. Но вы позволите мне задать вам один небольшой вопрос?

Савва Крыстанов (пожав плечами). Пожалуйста! Я к вашим услугам.

Капитан Петров (по-прежнему равнодушно). Почему вы не воспользовались телефоном инженера?

Пауза. Свидетель номер один и полковник Манов глядят в направлении телефона. Аппарат стоит на левой стороне письменного стола, видна лишь его чёрная коробка. Аввакум устремил взгляд на лицо свидетеля.

Савва Крыстанов (слегка покраснев, смущённо). Я было поднял трубку, но, набирая номер, понял, что телефон выключен. У инженера была эта привычка выключать телефон, чтоб его не беспокоили. Я нагнулся, чтобы вставить штепсель в розетку, и тут заметил, что штепсель оторван — его просто не было! Кто-то оторвал штепсель… И тогда я решил позвонить из аптеки.

Капитан Петров (чуть улыбаясь). Значит, вы не «вылетели» так внезапно, как сказали нам.

Савва Крыстанов (обиженно). Понимайте этот глагол, как вам угодно. Пожалуйста!

Капитан Петров. Ещё один небольшой вопрос, разрешаете?.. Спасибо. Вы сказали, что, положив руку на лоб инженера, ощутили какое-то, пусть ничтожное, тепло. Почему же вы не допустили, что инженер только потерял сознание, что он находится в коматозном состоянии, а решили — и при этом совершенно категорически! — что он уже мёртв? Откуда и на каком основании вы почерпнули непоколебимую уверенность в том, что ваш друг мёртв?

Савва Крыстанов (с горечью, но без обиды). Почему я с такой непоколебимой уверенностью сообщил в Центр, что он мёртв?.. В сущности, я и теперь не могу себе объяснить, каким образом у меня вдруг создалось впечатление об уже наступившей смерти… Может быть, моё сознание было уже заранее поглощено неясным предчувствием чего-то рокового, фатального, что или уже случилось, или же непременно случится… Скорее это было дурное настроение, нервная депрессия… Ведь предчувствие — это, разумеется, метафизика.

Полковник Манов сдержанно смеётся, но в этом сдержанном, подавляемом смехе Аввакум чувствует нотки довольства. Он замечает, что о предчувствии нельзя говорить вообще, что есть разные виды предчувствия. Так, например, лично он всегда предчувствует предстоящую перемену погоды, так как суставы начинает «ломить» за несколько дней до неё, весьма осязательным манером подсказывая, что погода непременно испортится. Стало быть, в данном случае и речи не может быть о какой-то метафизике. Вообще… Но давайте не будем терять время и по-деловому перейдём к конкретным вещам…