в своих объятиях. Такие дома можно еще встретить разве в лесах или ущельях гор. Небольшой ручеек, который протекал через двор, орошал весь сад и давал жильцам дома прохладу в душные дни. Вообще этот ветхий и подгнивший дом представлял очень большие удобства для громадной семьи дяди.
Дед, т. е. отец моей матери был еще жив. У него было пятеро сыновей и каждый из них, в свою очередь, имел свою семью, своих взрослых и малых детей. Моя мать была единственной сестрой своих братьев. Обыкновенно, единственная сестра пользуется особенной нежностью и любовью своих братьев. Однако с моей матерью случилось как раз противоположное, несмотря на то, что она по своему характеру была одной из тех редких женщин, которых невозможно не любить.
Почему же ее родственники относились к ней холодно и даже с некоторой скрытой неприязнью? Это сразу бросалось в глаза. Тут была тайна, которая тогда мне была неизвестна, но я не мог не заметить, что мои дядюшки встретили весть о смерти моего отца совершенно равнодушно и даже с некоторым злорадством, точно мой отец получил от бога какое-то справедливое воздаяние за какой-то совершенный им грех. Видимо, это и служило причиной того, что после смерти отца, моя мать с трудом решилась перебраться к своим братьям и если б не полнейшая беспомощность и нищета, то она не пошла бы на эту уступку.
Нас поселили в той части двора, где вовсе не было деревьев. Тут находилась конюшня, рядом с которой стояло небольшое помещение, состоявшее из передней и одной комнаты. Видимо это помещение было построено когда-то для прислуги, но так как теперь у дяди не было прислуги, то помещение это было свободно, и там был сложен всякий хлам. Этот хлам заменили мы. Впрочем наша судьба немногим отличалась от судьбы этого заброшенного, никому не нужного хлама. Но все же мы были довольны своей судьбой. Мы вычистили помещение и привели его в порядок, кое-как приспособив для жилья, хотя ни ветхий полуразвалившийся потолок, ни шаткие стены не могли защищать нас от дождей и от непогоды…
Глава 3.
СТАРЫЙ ГРЕХ
Осень уже подходила к концу.
Эта была первая осень, которую мы встречали в доме дяди.
Поля принимали печальный вид. Луга, когда-то зеленые, с каждым днем желтели и становились мертвыми.
Жестокий ветер уносил с деревьев их последние листья. По серому мрачному небу, застилая бессильное осеннее солнце, плыли темные клочья облаков. Слышалась грустная песня журавлей, которые, выстроившись в виде треугольника, стаями улетали по высокому небу в далекие чужие края. Ласточек уже совсем не было видно — они давно уже улетели. Лишь муравьиное царство кипело жизнью, усердно сбирая в свои житницы всякие злаки.
Все готовились к встрече неприятного гостя — зимы. Немало было забот в эти дни и у моей матери.
Зима — враг бедняков. Она подходила, и мы ждали ее как наказание божье.
Через несколько дней после нашего переселения в дом дяди, мать перестала пользоваться столом дяди и начала жить самостоятельно, своим трудом. Она быстро освоилась со своим новым положением и не желала быть в тягость своим братьям, которые были обременены собственной семьей и которым едва ли была бы приятна новая обуза в виде нашей семьи.
Мать много вынесла нужды и горя, но гордость, которой она обладала более чем в достаточной степени, не позволяла ей обращаться к кому-нибудь или жаловаться кому-либо на свое отчаянное положение. Всю свою надежду она возложила на бога и на свой труд. Но бог слишком часто позволяет, чтоб нужда томила и терзала людей до крайности. Говорят, что он это делает для вразумления и для того, чтоб испытать человеческое терпение. У моей матери было каменное терпение, но ведь и камень стирается, и утес можно разбить! Я никогда не забуду, как в первый раз повела нас мать собирать колосья на уже скошенных полях. Это первый шаг к нищенству, это своего рода «почетное» нищенство.
Когда у нас были свои нивы и своя жатва, то убирая ее, мы упавшие со снопов и с воза колосья не собирали, а оставляли в поле для божьих нищих и для небесных птиц. Теперь, все потеряв, мы сами стали «собирателями колосьев» на чужих полях[2].
На ровной поверхности коротко остриженных полей сухая солома торчала острой щетиной и нещадно колола нам босые ноги. Но мы не обращали на это внимания и энергично взялись за дело.
Мария и Магдалина своими маленькими ручонками без устали собирали колосья и смеялись над моей неуклюжестью и ленью. Они связывали колосья в пучки и спорили — кто соберет больше. Бедные дети! Они чуяли, что если теперь не сделать запасов, то зимой их ждет голод! Мать печально глядела на них и плакала. Вечером каждый из нас взвалил на спину то, что успел собрать за день, и мы возвратились домой.
Мария и Магдалина встретили дядиных детишек с гордой улыбкой ревностных работниц, возвращающихся с полевой работы. Так мы каждый день с раннего утра отправлялись на «сбор колосьев» и возвращались только вечером.
Перед нашим домом образовалась целая копна. Теперь надо было молотить.
Не так много было у нас хлеба, чтоб нужно было молотить молотягой, поэтому мать стала молотить «изручь» — посредством тяжелого полена, которое я еле подымал с земли. А как смолотили — стали веять и собирать зерно. Вот и запас на зиму был готов!
Но была и другая забота: нужно было запастись топливом. Для нашего шаткого, сырого и холодного жилища немало требовалось топлива, тем более, что зима в нашем краю бывает жестокая.
Матери некогда было заниматься этим, так как она целый день была занята другой работой. Поэтому эта забота легла на меня и на сестер.
Мать сплела нам корзины, и мы стали ежедневно отправляться на сбор топлива. Шли мы в поле и собирали все, что могло пригодиться для растопки — древесную кору, хворост, сухой помет…
Ах, как прекрасен труд! Я всегда с гордостью глядел на ту огромную кучу помета, который был сложен перед нашим жилищем. Я часто досадовал на наших за то, что слишком неэкономно тратят топливо, хотя мать моя поневоле была чрезвычайно экономной.
Таким образом на зиму мы были обеспечены хлебом и топливом!
Но, увы, появилась новая и великая забота. Нужно было уплатить полугодовой налог! Правда, теперь у нас ничего не было — ни дома, ни земли, ни посева, но все же
