Впрочем, надо сказать, что не все так плохо думали о покойном Даути, не все поверили возведенным на него обвинениям и его, как говорили некоторые, вынужденному признанию. Среди друзей ходили и другие разговоры, которые справедливо будет здесь хотя бы упомянуть. Говорили, что если и был заговор, то не со стороны Даути, а против Даути, что несчастный восстановил против себя часть своих товарищей, которые, может быть, завидовали ему и не могли простить того доверия, которое питал к нему генерал; с этой целью распускали темные клеветнические слухи, ждали случая, чтобы его погубить. Дело приняло дурной оборот после одного столкновения с генералом, в котором Даути стоял на страже чести своей и всего дела. Когда у африканских берегов было захвачено португальское купеческое судно, генерал назначил его капитаном Даути и приказал ему хранить доставшуюся добычу, не делая исключений ни для кого. Но на грех на этот же корабль был назначен и брат генерала Томас Дрейк, и будто бы этот Томас Дрейк нарушил запрет, взломал один из ящиков и запустил в него свою жадную руку. Даути узнал об этом и доложил по долгу службы своему начальнику. Фрэнсис Дрейк, говорили люди, пришел в неистовый гнев и кричал на Даути, что тот хочет запятнать честь не только его брата, Томаса, но и его лично, но что он, генерал, этого не допустит. Надо правду сказать, что характер нашего командира был властный и крутой.
Рассказывали случай, когда, рассердившись за что-то на судового священника, он заковал его в кандалы, отлучил от церкви и на шею велел повесить кольцо с надписью: «Величайший плут и мошенник на свете». С этой ссоры, говорят, клеветники повели дело открыто, восстанавливая против Даути и генерала, и команду. Двое свидетелей рассказывали также, что раз, заподозрив Даути, Дрейк готов был приписывать ему все дурное. Так, во время бури он с бранными словами кричал, что эту бурю наслал Даути, что он волшебник, ведьма и что все это идет из его сундука. Потом, позже, передавали даже такой слух, будто погубить несчастного упросил Дрейка граф Лейстер за то, что Даути распространял-де сказки о смерти графа Эссекса, при котором оба, и Даути, и Дрейк, служили когда-то в Ирландии, и говорил, что смерть Эссекса была делом Лейстера.
Что правда во всей этой темной истории и что нет — трудно сказать. Пожалуй, самым правдоподобным может считаться такое объяснение. Генерал, говорят, подозревал своего помощника в том, что тот, еще в Англии, зная от генерала его план, передал его министру, лорду Берлею. Это грозило опрокинуть все расчеты Дрейка, потому что Дрейк стремился своим поведением сделать войну с Испанией неизбежной, а Берлей отстаивал политику осторожности и мира. Во всяком случае, дело Даути продолжало глубоко волновать генерала и после казни.
Прошло шесть недель, и вот 11 августа все команды получили приказ собраться к палатке генерала, так как он имеет сказать нечто важное. Он стал у открытого входа в палатку так, чтобы всем было его видно и слышно. С одной стороны от него стоял капитан Винтер, с другой — капитан Томас. Слуга генерала принес ему большую записную книгу. Тогда судовой священник приготовился сказать проповедь.
— Нет, полегче, мистер Флетчер, — перебил его генерал, — проповедь сегодня буду говорить я, хоть я и не мастер на это. Ну, вся ли команда собралась или нет?
Ответили, что собрались все. Тогда велено было, чтобы все поделились по своим судам и каждая команда стояла порознь. Приказ был исполнен.
— Ну, господа, я очень плохой оратор. Не готовился я быть ученым. Но что я скажу, то всякий пусть зарубит себе на носу и запишет, потому что за каждое свое слово я готов дать ответ в Англии, хоть самой королеве. Да все это у меня уж вот здесь записано. (Неизвестно, было ли это действительно записано в тетради, которая была перед ним, но таковы были его слова, очень точно здесь передаваемые). Так вот, господа, мы здесь очень далеки от родины и друзей, враги окружают нас со всех сторон; стало быть, не приходится дешево ценить человека, человека здесь и за десять тысяч фунтов не купишь. Значит, нам всякие бунты и разногласия, которые среди нас проявились, надо оставить. Клянусь богом, я как помешанный становлюсь, если только подумаю о них. Я требую, чтобы этого не было; я требую, чтобы джентельмены с матросами и матросы с джентельменами были друзьями. Я хотел бы знать имя того, кто здесь отказался бы своими руками взяться за канаты, но я знаю, такого здесь нет. Покажем же, что мы все заодно, не дадим неприятелю случая радоваться развалу и разброду среди нас. Джентельмены необходимы в плавании для управления, поэтому я и взял их с собой, да и другая еще цель при этом у меня была. Но и без матросов не могу обойтись, хоть и знаю, что это самый завистливый народ на свете и беспокойный, коли не держать в узде. Потом вот что еще: ежели кто здесь хочет домой вернуться, пусть скажет мне. Вот «Златоцвет», могу обойтись без него, отдать тому, кто хочет домой; дам столько, сколько могу. Только помните, чтобы это было на самом деле домой, а то, коли встречу на своем пути, пущу ко дну! До завтра хватит времени обдумать, но клянусь, что говорю с вами начистоту.
Раздались голоса, что никто возвращаться не хочет, все хотят разделить его участь,
— Ну, ладно, отправились вы в плавание по доброй воле или нет? Все ответили, что по доброй воле.
— А от кого ожидаете получить ваше жалованье?
— От вас, — раздалось в ответ.
— Ну, что же; что скажете: хотите получить жалованье сейчас или доверяете мне?
— Доверяем, — раздалось по командам. Несколько голосов прибавили:
— Мы и не знаем, сколько жалованья спрашивать.
Тогда генерал приказал баталеру6 с «Елизаветы» немедленно сдать ключи, что тот и исполнил. Затем, повернувшись в сторону командиров отдельных судов, он сказал:
— Освобождаю офицеров от всех их обязанностей.
— Что вас побудило сместить нас? — спросили капитаны Винтер и Томас.
— Приведите мне резоны, по которым я не должен был бы так поступить, — ответил генерал.
Затем, приказав всем молчать, он рассказал следующее:
— Ее величество королева из всех людей на свете пуще всего запретила мне рассказывать о целях плавания лорду Берлею, а вы знаете, как Даути сам признался, что он выдал министру планы путешествия. Теперь, господа, даю слово джентельмена, больше казней не будет, больше не подниму руку ни на кого, хотя есть здесь такие, которые ее заслужили.
При этих словах он указал на Уоррола, который тут же бросился к его ногам и просил пощады.
— Ладно, ладно, Уоррол, — сказал генерал, — мы еще потолкуем об этом после.
Потом он обвинил некоего Джона Олдея в дурных поступках против него, но не стал распространяться, прибавив:
