Читаем без скачивания Мой брат Михаэль - Мэри Стюарт

Чтобы вид не загораживал уродливый ряд домов, я пошла в лес по изломанной полосе бетона. По дороге я спугнула пыльного ослика, он ускакал и потерялся в тени. Бетон скоро кончился, я брела по мягкой земле просто на свет. Мне повезло. Я вышла на подходящее место и стояла там несколько минут, глядя на путь пилигримов в свете быстро умирающего солнца. Точно, именно отсюда лучше всего приходить в Дельфы.

По щеке мазнул сгусток темноты, кажется летучая мышь. Я повернулась, увидела очень далеко уличные фонари, и отправилась другим путем, как мне показалось, напрямик. Ярдов через сто деревья расступились, немного левее показались огни первого дома — аванпоста деревни. Я спешила к нему по мягкой пыли, когда меня отвлекла неожиданная вспышка света справа — мощный электрический фонарь между деревьями. Не то я перевозбудилась за день, не то повлияли размышления о древней истории, но я очень испугалась и притаилась за огромной оливой.

В глуби рощи стоял дом с двумя окнами, поленницей дров и цыплятами в винограднике. Мужчина с фонарем ковырялся в моторе чего-то вроде джипа. На мгновение осветилось его лицо — очень греческое, смуглое, волосы спадали на широкие скулы героя, округлую голову покрывали крутые кудри статуи. Зажегся свет в окне, осветил эту вполне мирную обстановку, мой страх пропал, и я собралась идти дальше. Грек услышал шорох движения, широко улыбнулся, что-то крикнул, на мгновение по мне скользнул луч фонаря, но я уже уходила.

Саймон сидел у машины и курил. Он встал, когда увидел меня и открыл мне дверь. На мой взгляд он ответил мотанием головы.

— Не вышло. Я задал все вопросы, какие смог, но это — тупик. — Он сел на место водителя и завел мотор. — Думаю, на сегодня хватит, нужно возвращаться в Дельфы, обедать, и надеяться, что все утрясется само собой.

— А утрясется?

Он развернул машину и мы тронулись в путь.

— Я думаю.

Я вспомнила все свои подозрения, поэтому ответила просто:

— Ну тогда пусть утрясается. Как хотите.

Он глянул на меня сбоку, но никак этого не прокомментировал.

Сзади догорали огни деревни, мы набирали скорость на узкой дороге. Он бросил мне на колени что-то упругое, с листьями и прекрасно пахнущее.

— Что это?

— Базилик, король трав.

Я провела веткой по губам. Запах был сладкий и немного мятный. Мы замолчали.

Когда мы проехали знак «До Амфиссы 9 км» и повернули к Криссе, Саймон спросил:

— Вы посмотрели на путь пилигримов?

— Да, прекрасный вид прямо перед закатом. А вы были там?

— Вчера.

Дорога шла вверх. После недолгой тишины он сказал, не меняя выражения:

— Знаете, я действительно понимаю в этом не больше вас.

Очень нескоро я ответила:

— Извините. Что, это так заметно? Но что я должна думать?

— Может быть, именно то, что думаете. История совершенно безумная, а в конце концов скорее всего окажется, что она ничего не значит. — Я увидела, что он улыбнулся. — Спасибо, что не притворились, что вы не понимаете, что я имею в виду.

— Но я поняла. Я сама только об этом и думала.

— Знаю. Девять женщин из десяти сказали бы «Что вы имеете в виду?» и мы увязли бы в паутине выяснения отношений и объяснений.

— В этом нет никакой нужды.

Он засмеялся:

— Пообедаете со мной сегодня?

— Спасибо, мистер Лестер…

— Саймон.

— Саймон, но, может быть, я должна, я имею в виду…

— Тогда прекрасно. В вашем отеле?

— Послушайте, я не сказала…

— Вы мне должны, — сказал Саймон холодно.

— Должна? Нет! С какой стати вы это решили?

— Как плата за то, что вы меня подозревали, в чем бы вы меня ни подозревали. — Мы взбирались по узкой улочке Криссы и, когда проезжали освещенный магазин, он посмотрел на часы. — Сейчас почти семь. Вы согласитесь пообедать через полчаса?

Я сдалась:

— Когда вас это устроит. Но это не слишком рано для Греции? Вы такой голодный?

— В разумных пределах. Но дело не в этом. У меня намечены дела на сегодняшний вечер.

— Понятно. Ну что же, для меня это не слишком рано. Я сегодня почти не ела и слишком боялась, чтобы и от этого получать удовольствие. Поэтому спасибо. В «Аполлоне», вы сказали? Вы сами там не остановились?

— Нет. Когда я приехал, отель был переполнен, и мне позволили переночевать в студии на горе. Вы, наверное, ее еще не видели. Это большое уродливое здание в ста футах над деревней.

— Студия? В смысле художественная студия?

— Да. Не знаю для чего она предназначалась изначально, но сейчас там останавливаются только художники и студенты, у которых нет денег на гостиницу. Я там не совсем законно, но очень хотел быть в Дельфах и несколько дней ничего не мог найти. Когда я там устроился, оказалось, что студия мне очень подходит. Сейчас там, кроме меня, есть только один житель: молодой англичанин, художник… Очень хороший, хотя и не разрешает так говорить.

— Но вы же все-таки имеете отношение к искусству. Как преподаватель классики…

Он искоса посмотрел на меня:

— Я здесь не для того, чтобы изучать классику.

— О!

Крайне беспомощное замечание, я надеялась, что оно не прозвучало, как вопрос, но оно повисло между нами, явно требуя ответа.

Саймон сказал неожиданно в темноту:

— Мой брат Михаэль был здесь во время войны.

Крисса теперь оказалась внизу. Вдалеке слева, как бусины под тонкой луной, горели огни Итеа.

Он продолжал так же совершенно невыразительным голосом:

— Какое-то время он служил в Пелопоннесе офицером связи — связывал наших и греческое сопротивление. В сорок четвертом году он жил в Арахове у пастуха Стефаноса. Я сегодня его и искал, но он уехал в Левадию и ожидался только вечером — так, по крайней мере, мне сказала женщина его дома.

— Женщина его дома?

Он засмеялся:

— Его жена. В Греции все должны относиться к чему-то, мужчину вспоминают, объединив с местом его пребывания, а женщину — с мужчиной, которому она принадлежит.

— Верю. Это, очевидно, придает смысл ее несчастной жизни.

— Ну конечно… В любом случае я сегодня вечером опять еду в Арахову.

— Значит, это паломничество, как у всех — паломничество в Дельфы?

— Можно сказать и так. Я приехал умиротворить его тень.

У меня перехватило дыхание.

— Извините. Какая я идиотка… Я не поняла.

— Что он умер? Да.

— Здесь?

— Да. В сорок четвертом. Где-то на Парнасе.

Мы повернули последний раз перед Дельфами. Слева сияли освещенные окна роскошного туристского павильона. Справа тонкая луна умирала в россыпи звезд. Море слабо светилось внизу черной лентой. Что-то заставило меня сказать:

— Саймон.

— Да?

— Почему вы сказали умиротворить?

Молчание. Потом он заговорил легким тоном:

— Я расскажу вам об этом, если смогу. Но не сейчас. Уже Дельфы, я оставлю машину и вас около отеля и присоединюсь к вам через полчаса. Хорошо?

— Хорошо.

Машина встала на старое место. Он обошел вокруг и открыл для меня дверь. Только я собралась повторить слова благодарности за все дневные приключения, как он засмеялся, помахал рукой и исчез в темноте рядом с отелем. С ощущением, что события развиваются слишком быстро для меня, я повернулась и вошла внутрь.

5

Каких бы страхов у меня не было по поводу пасмурного воздействия меланхолического паломничества Саймона на мой первый визит в Дельфы, они рассеялись, когда я вышла на террасу отеля. Семь тридцать — очень рано для Греции, поэтому только один стол был занят, причем англичанами. Я села под платаном, на ветвях которого висели фонарики и крайне интеллигентно покачивались, и увидела Саймона в группе неимоверно веселых и шумных греков.

Они окружали грязного светловолосого мальчика-путешественника, с замученными до красноты глазами и очень маленького и спокойного ослика, почти спрятанного под неправдоподобно нагруженными корзинами. Там были ящики, маленький складной мольберт, грубо завернутые холсты, спальный мешок и довольно неаппетитного вида большая черная буханка хлеба. Половина молодежи Дельф, как насекомые на мой лимонад, собрались глазеть на мальчика, смеяться, говорить на плохом английском и хлопать его по спине — без последнего он явно с удовольствием бы обошелся. Он падал от усталости, но реагировал на встречу с белозубой улыбкой на небритом лице. Саймон тоже хохотал, тянул ослика за уши, но скоро увидел меня и поднялся на террасу.

— Извините, долго ждете?

— Нет, только что спустилась. А кто это, новый Стивенсон?

— Именно. Датский художник, он вместе с осликом долго шел по горам, там и спал. Он только что из Янины — это очень далеко и по диким местам. Греки любят странников. Здесь — конец его пути. Он переночует бесплатно в студии, продаст ослика и поедет на автобусе в Афины.

— Увидев мольберт, я подумала, что это ваш английский приятель из студии.

— Нигель? Нет, он на такое приключение никогда не пойдет, не хватит уверенности в себе.