К вечеру поддьяк организовал путникам баньку. Местный священник суетился, гостям угодить пытался. Отец Никон косился на него недоверчиво, но инспекция храма нарушений не выявила, да и некогда было пресвитеру мелочовкой заниматься.
Игнат Недоля, даром что пьяный, прежде чем в баню идти, вызнал у хозяев, оставляют ли они для Банного деда снедь, и только получив утвердительный ответ, переступил порог в парилку. Но крестик перед тем все равно снял, чтобы жихарь-банник не задушил. Стрельцы над Игнатом потешались, Васька Лис строил кислую мину, мол, что с вологодского простачка взять, но Игнат на товарищей внимания не обращал. А когда все попарились и, разомлевшие, ушли на ночлег устраиваться, Недоля баню хорошенько вымыл и распаренный веник в кадушке с кипятком оставил, чтоб и Банный дед попариться мог, иначе хворь нашлет.
На следующий день светлым тихим утром, когда Иртыш прятался под туманом, как чадо под одеялом, Рожин, встававший засветло, снова заметил контур одинокой лодки и в ней неподвижную фигуру. И хотя у Фролово толмач едва различил абрис вогульской долбленки, он не сомневался, что и теперь на воде видит ее же и в ней — того же самого человека. Сейчас лодка проходила намного ближе, и Рожин отчетливо разглядел изъеденное морщинами лицо — скуластое безбородое лицо древнего старика, с белесыми глазами, как у слепого. Грязно-серые волосы вогула были заплетены в две жидкие косы и лежали на плечах, словно хвосты выдры. Лоб обрамляло очелье, увешенное медными бубенцами, монетами, стеклянными каплями и оловянными зверушками. Минуту Рожин и старик неподвижно рассматривали друг друга, затем толмач скосил глаза чуть в сторону и не узнал реку. Водный простор тянулся до самого горизонта, дальний берег разглядеть не удавалось. Это был не Иртыш — Рожин понял, что видит Обь.
Толмач вернул взгляд на старика. Дед, словно только этого и ждал, зашевелился, левой рукой выудил из-под ног и поднял за лапы над головой петуха. Рожин затаил дыхание. Тонкие губы старика что-то забормотали, глаза вконец помутнели, обесцветились. Петух, опьяненный камланием, не трепыхался, не кукарекал, только шею вывернул и в один глаз на толмача уставился. Рожин смотрел в этот глаз и не мог оторвать от него взгляд, чувствуя, как заклинания шамана холодными струями оплетают сердце и мутят разум.
В другой руке вогула тускло блеснуло лезвие щохри. Отточенным движением старик вскрыл птахе горло и, все еще бормоча Иртышу заговоры, оросил реку жертвенной кровью. Петух так и не дернулся, только бубенцы на голове шамана осторожно звякнули. И тут же солнце, словно с него шоры сорвали, вспыхнуло над лесом, с Иртыша вмиг сбежала тень, туман над рекой растаял, и загадочным образом вместе с туманом исчезла и лодка. Толмач стоял на берегу еще долго, но очнувшийся от заклятья Иртыш был угрюм и молчалив, только единожды неподалеку река вдруг чавкнула нервным всплеском, наверное, огромная щука в погоне за добычей вскинулась над поверхностью и со всей мочи приложилась к воде хвостом. Лес за спиной Рожина отозвался на это низким глухим стоном, должно быть порыв ветра натянул паруса осиновых крон, заставив остовы деревьев стонать.
— Иди себе с миром, Обский старик, — тихо сказал Рожин реке, — не тронь нас.
И перекрестился.
Шаман Агираш
До Самаровского яма, от которого до Белогорья рукой подать, оставалось четверть пути. Шли споро, даже быстрее, чем планировали. По вечерам стреляли дикую птицу, ставили сети на пелядь и налима, варили уху, пекли на углях дичь, заправляли самовар. За трапезами слушали длинные повести отца Никона о житии святых или баечки-баладушки Игната Недоли, который знал их столько, что казалось, будто сам их на ходу сочиняет.
Миновали несколько русских поселений, но Мурзинцев Лиса с Недолей в деревни не пускал, так что напиться стрельцам больше не удавалось. Цель похода приближалась, и это будоражило путников, так что и без водки стрельцы горлопанили и гребли ретиво. Да и ладная погода настроения добавляла, только толмач по судну бродил неразговорчивый и понурый, и чем ближе становилось Белогорье, тем сильнее Рожин мрачнел.
— Лексей, ты чего киснешь? — как-то обратил внимание на настроение толмача Мурзинцев.
— Предчувствие у меня дурное, — честно сознался Рожин.
Васька Лис, предусмотрительно разделенный сотником с Недолей, оставался на ведомом струге, но Игнат был на этом, правил средним веслом, а последним за ним сидел стрелец Егор Хочубей, который умом не славился, а за отвагу принимал все, что шло в разрез с дозволенным. Он и к парочке Лис — Недоля уважением проникся только после того, как они во Фролово браги нажрались. Теперь же Хочубей весло бросил и на разговор сотника с толмачом уши навострил.
— И что за предчувствие? — допытывался Мурзинцев.
— Утром было мне видение, — начал Рожин, не видя причины скрывать. — Вогульский шаман камлал на реке, принес жертву Аутья-отыру — Обскому старику.
— И… что? — из сказанного толмачом Мурзинцев не понял ни слова.
— А то, что это четвертый сын Торума, главного бога остяков и вогулов. Остяки Аутью тоже чтут, только зовут иначе: Ас-ики — Обский старик. Аутья Обью правит, и людям то ойкой, дедом то бишь, то огромной щукой является.
— Так мы ж до Оби еще не добрались, — справедливо заметил сотник.
— Ты, Степан Анисимович, главного не разумеешь. Боги вогулов живут вместе с вогулами. А Иртыш в Обь через сотню верст впадает…
— Слушай, Лексей, я твои осторожности ценю, но тут ты лишку хватил, — усомнился Мурзинцев. — Все это вогульские байки, к тому же ты сам сказал, что тебе шаман примерещился.
— Кабы я так думал, то и заикаться не стал бы. Шаман в самом деле йир сотворил, напоил реку кровью во славу Аутьи, только был он не у Демьяновского яма, а верст за полтораста. Вода вокруг шамана была безмерна, другой берег разглядеть не удавалось. А стало быть, то уже не Иртыш, а Обь была. Чует мое сердце, у самого Белогорья он и околачивается, а видение свое по реке прислал, как предупреждение, чтоб не лезли куда не положено. Я такое видал уже.
На такой довод Мурзинцев, с годами привыкший к человеческому чутью с уважением относиться, задумался. Но долго раздумывать ему не пришлось; стрелец Егор Хочубей, тихо следивший за разговором и влекомый силою собственной веры и еще более могучей силой глупости, вдруг вскинулся и заорал:
— Так вот кто нами заправляет! Толмач-то — еретик! Вогульским байкам, аки Писанию, верит! Да чтоб вы знали, крест мой посильнее будет! А на языческую ересь я клал!..
И с этими словами Хочубей ступил к борту, кафтан задрал, штаны приспустил и брызнул в реку непотребной струей. Да ладно бы просто мочился, в пути все так и делают, только язык свой похабный приструнить не мог:
