Эрика, казалось, умела плавать от рождения, хотя другие девочки лишь визжали и брызгались, и очень немногие могли, неловко барахтаясь, держаться на воде.
Жизнь шла своим чередом тихо да гладко, один день растворялся в другом, и так продолжалось, пока не появился прасол. Он пришел во время праздника урожая, когда был сжат последний сноп, и посередине улицы был накрыт большой стол, куда каждая хозяйка поставила блюдо или поднос с угощением, приготовленным по своему лучшему строжайше охраняемому рецепту. Односельчане как раз собрались смаковать эти деликатесы, как вдруг прибежал Эвисон и сказал, что с юга по дороге приближается незнакомец.
Такое случалось, может быть, два или три раза в год. Странники приносили с собой новости, которые служили не только поводом для нескончаемых пересудов, но и источником знаний о мире. А когда такой визит приходился на День урожая, то это означало двойное событие, приводившее юное поколение деревни в состояние экстаза.
Он шел медленно, этот прасол, держа одну руку на раме для поклажи, укрепленной на спине мула, словно ему требовалась опора, а лицом был красен, словно полевой мак.
Йохан, кузнец, поспешил ему навстречу с полной кружкой Урожайного варева в руках. Странник молча кивнул ему и выпил содержимое кружки так быстро, словно несколько дней скитался в пустыне. Оторвавшись от кружки, он провел пыльной рукой по мокрому подбородку.
— Вот достойная встреча. — Его голос звучал надтреснуто, словно горло запорошило дорожной пылью. — Я Игороф, торговец. Пусть все ваши дни будут солнечными, а урожай обильным, добрые люди.
— Позволь позаботиться о твоем муле, торговец. — Йохан уже положил ему руку на плечо, увлекая к столу. — Добро пожаловать, Игороф. — Он усадил гостя на край ближней скамьи, вокруг него тут же столпились женщины, предлагая то одно блюдо, то другое на выбор.
Эвисон отвел его ослика на ближайшее поле, где двое других мальчишек помогли ему снять с него тяжело груженную раму, а третий принес ведро воды, чтобы напоить животное.
— Пировать, давайте пировать! — кричал Йохан, стуча рукояткой ножа по столу.
Эрика сидела, прижавшись к Герте, но благодаря своей природной чуткости заметила, что у знахарки, разглядывавшей пришельца, меж бровей пролегла хмурая складка.
Пир шел своим чередом, взрослые перешли к напиткам покрепче, провозглашая тосты. Кружка Игорофа то и дело наполнялась до краев, а он тут же опустошал ее, хотя к еде, лежавшей на его тарелке, едва притрагивался.
Внезапно Герта наклонилась вперед и спросила, возвысив голос, чтобы перекричать шум пира: «Как поживают в Ланглоте, друг? Ты ведь пришел оттуда… Какие новости ты принес?»
Он пристально посмотрел на нее поверх своей кружки.
— Лучше не пожелаешь, добрая женщина. У них родились три новых младенца и… — Внезапно он со стуком поставил кружку на стол, расплескав напиток, а рот его исказился гримасой.
И тут на Эрику нашло озарение, подобное тому, как бывает, когда человек выходит из тьмы на свет. Она потянулась через стол и, ухватившись за край сюртука Йохана, изо всех сил потянула его прочь от прасола. Он даже вскрикнул от удивления.
Не сводя глаз со странника, девочка замахала руками, отталкивая всех, кто сидел рядом с ним. «Прочь… прочь…» — пронзительно кричала она.
— Что ты делаешь, паршивка! — Злая Трике замахнулась, чтобы шлепнуть девочку.
Герта поднялась со своего места.
— Она спасает ваши жизни! — сказала она Трике. — Странник, что ты принес нам, скажи правду?
Его лицо вновь исказила судорога, а глаза забегали из стороны в сторону.
— Нет! Только не огонь! — Он с усилием поднялся со скамьи. Рубашка распахнулась, обнажив грудь с алыми пятнами. Глаза Герты округлились, на лице застыла маска ужаса.
— Чума!
Одно слово, но его хватило, чтобы тишина накрыла деревню. Те, кто был рядом со странником, бросились прочь от него, а те, кто сидел дальше, шарахнулись от соседей. Чумы не было уже многие годы, но люди помнили, как от нее вымирали целые деревни, и лишь лесные твари бродили по опустевшим улицам.
Такова была сила этой смерти, что часто все, что вступало в соприкосновение с чумой, сжигалось в огне, мертвые вместе с живыми.
Дикие вопли метались по улице, семьи устремились по домам, хотя никакие засовы не могли спасти от беды.
Пришелец откинул голову и завыл, словно зверь при виде ножа мясника, а затем рухнул на землю. Эрика видела, как судорога сотрясала его тело.
— Отойди от него, дура! — Жена Йохана высунула острое лицо из окна своего дома.
Герта обошла стол и приблизилась к распростертому незнакомцу. Она не взглянула на Грету в окне, но, судя по тому, как сердито захлопнулась ставня, ее голос долетел до жены кузнеца.
— Я пока еще знахарка, — сказала Герта и обратилась к Эрике.
— Принеси мне пакетики из ящика с черной меткой.
Эрика летела, словно за ней гнались. А внутри у нее холодной ледышкой застыл страх. Она знала, что это за пакетики — они клали конец великим мучениям… но и самой жизни тоже, и тот, кто использовал их, брал на себя огромный груз ответственности за каждую крупинку этого порошка. Правда, было известно, что последние мгновения жизни больного чумой становились непереносимой пыткой, и избавить его от этой муки было благом.
В ремесле знахарки всегда присутствовали две стороны. Время от времени она держит в своих руках и жизнь, и смерть. Эрика отыскала пакетики, сунула их поглубже в карман фартука и вернулась к тому месту, где еще так недавно шумел веселый пир.
Герта стояла на коленях возле все еще содрогающегося тела прасола. Когда Эрика подошла к ней, Герта взяла со стола кружку, которая отозвалась плеском недопитой жидкости. Затем она заговорила с Игорофом.
— Брат, ты охвачен чумой. Исцеление невозможно, но твой уход можно облегчить, если ты того пожелаешь.
Он повернул к ней покрытое потом лицо, и судорога пробежала по нему. Искусанные губы, покрытые запекшейся кровью, вздрогнули.
— Дай… прошу… — удалось ему выдавить из себя.
Спокойно поднеся к глазам пакетик и кружку, Герта вытрясла немного пепельно-серого порошка. Затем она отдала пакетик Эрике.
Она просто просунула руку ему под спину и приподняла его, будто странник хворал обычной лихорадкой, лежа в своем дому, поднесла кружку к его губам.
— Да пребудет с тобой благодать, знахарка, — прохрипел он. — Но ты теперь обречена.
— Что будет, то будет, — размеренно произнесла она, пока он жадно пил жидкость.
Эрике его уход показался быстрым, но тело, которое он оставил после себя, представляло такую же опасность для живущих, как и живой человек, которым он был минуту назад.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
