— Мне все равно. Как тебя найти?
Он сказал как, я нажал кодовые кнопки, добавил свой код для оплаты и сразу же оказался в нескольких тысячах миль от точки отправления. Жилищем Руфо служил особняк, такой же пышный, как у Джоко, но в тысячу раз хитроумнее оборудованный. У меня сложилось впечатление, что у Руфо был самый обширный на Центре штат прислуги — и исключительно женской. Возможно, я ошибался, но вся женская обслуга, все гостьи, все кузины, дочери и т. п. выстроились в качестве комиссии по встрече — поглазеть на соложника Императрицы. Руфо прикрикнул на них, они разбежались, и он провел меня в свой кабинет. Какая-то танцовщица, загримированная под секретаршу, возилась с бумагами и пленками. Руфо выпроводил её, шлепнув по заднице, показал мне на удобное кресло, предложил сигареты, уселся сам, и замолчал.
Курение на Центре не поощрялось: табак тут заменяется разумом. Я взял сигарету.
— «Честерфилд»! Господи, Боже мой!
— Контрабанда, — отозвался он. — Только теперь он уже не тот, что был. Мусор с мостовой и рубленое сено.
Я не курил многие месяцы. Хотя Стар сказала, что о раке и тому подобном я могу забыть навсегда. Я зажег сигарету и… закашлялся, как невианский дракон. Даже в пороках необходимо постоянное упражнение.
— Так какие новости на Риальто? — задал вопрос Руфо и бросил внимательный взгляд на мою шпагу.
— Так, пустяки. — Помешав работе Руфо, мне было как-то неловко говорить о собственных домашних неприятностях.
Руфо сидел, курил и помалкивал. Надо было с чего-то начинать, и американская сигарета напомнила мне об одном инциденте, который тоже внес лепту в мое нынешнее состояние. Примерно неделю назад, на одном званом вечере я встретил человека, лет тридцати пяти по виду, спокойного, вежливого, но с тем видом превосходства, который говорит «ваша ширинка расстегнута, старина, но я слишком хорошо воспитан, чтобы указать вам на это».
И все же я был в восторге от встречи с ним — он говорил по-английски!
Я полагал, что Стар, Руфо и я — единственные люди на Центре, которые знали английский. Мы часто говорили на нём, Стар — ради меня, Руфо — для практики. Он владел диалектом кокни<Пренебрежительное прозвище лондонского обывателя.> как уличный торговец фруктами, бостонским — как уроженец Бикон-Хилла, австралийским — как кенгуру. Руфо знал все английские диалекты.
Этот парень говорил на отличном американском.
— Небби — мое имя, — сказал он, пожимая мне руку (в стране, где никто рук не подает). — А ваше — Гордон, я знаю. Рад познакомиться.
— Я тоже, — ответил я. — Это ведь и сюрприз и удовольствие — услышать свой родной язык.
— Это моя профессия, старина. Специалист в области сравнительной культурологии — лингво-историко-политик. Вы — американец, насколько мне известно. Дайте подумать минутку… Глубокий Юг, но родились не там… Скорее в Новой Англии. Явно ощущается влияние Среднего Запада, а возможно, и Калифорнии. Лексикон упрощенный. Выходец из нижнего слоя среднего класса.
Этот лощеный нахал был специалистом высокой марки. Мама и я жили в Бостоне, пока отец был на войне в 1942—1945 годах. Тамошние зимы я не скоро забуду. Приходилось носить гетры с ноября по апрель. Жил я и на Глубоком Юге — в Джорджии и Флориде, в Калифорнии — тоже, во времена «Корейской войны», и ещё потом — когда учился в колледже. «Нижний слой среднего класса»? Мама бы с этим не согласилась.
— Близко к истине, — согласился я. — У меня есть знакомый среди ваших коллег.
— Знаю, кого вы имеете в виду — «Безумного ученого». В высшей степени эксцентричные теории. Но, скажите, как обстояли дела, когда вы уезжали? Особенно, как там насчет Славного Эксперимента, проводимого в США?
— Славного Эксперимента? — Мне надо было подумать. Антиалкогольная кампания кончилась ещё до моего рождения. — О, его пришлось пересмотреть.
— Вот как! Пора снова отправляться в экспедицию. И кто же у вас теперь? Король? Я так и думал, что ваша страна пойдет по этому пути, но не предполагал, что так скоро.
— О, нет, нет! — воскликнул я. — Я говорил об антиалкогольном законе.
— Ах, об этом… Симптоматичен, но не очень важен. Я же имел в виду этот забавный принцип правления болтунов. «Демократию». Умилительная бредятина — будто суммирование нулей может дать какое-то иное число. Но на земле вашего племени этот эксперимент поставлен в гигантском масштабе. Он начался ещё до вашего рождения, без сомнения. Я-то подумал, что вы сказали, будто даже труп сего явления уже унесен в небытие. — Он улыбнулся. Значит, ещё до сих пор есть и выборы, и все такое прочее?
— В последний раз, когда я там был — да, существовали.
— Поразительно! Фантастично, просто фантастично. Нам надо обязательно встретиться, у меня множество вопросов к вам. Я изучаю вашу страну давно удивительная патология в уже известных структурах! Пока! Пусть у вас никогда не будет деревянных денег, как говорят ваши соплеменники!
Я рассказал об этом Руфо.
— Руфо, я знаю, что происхожу с варварской планеты, но разве это может служить извинением для его грубости? Но, может быть, это не грубость? Я ведь не знаю, каков здесь идеал хороших манер!
Руфо нахмурился.
— Повсюду проявлением плохих манер считается, когда хулят место рождения кого-то или его племя, или его обычаи. Если кто-то так поступает, он сильно рискует. Если бы ты его убил, наказание тебе бы не грозило. Разве что Её Мудрость была бы несколько шокирована. Конечно, ежели допустить, что её можно чем-то шокировать.
— Я не убью его. Не такое уж важное дело.
— Тогда забудь. Небби — просто сноб. Знания его малы, понимания сущности дела — никакого, но он уверен, что Вселенная была бы куда совершеннее, если бы её делали по его проекту. Проигнорируй.
— Ладно. Это просто… Послушай, Руфо, конечно, моя страна далека от совершенства, но от чужака мне это слышать неприятно.
— Ещё бы. Я люблю твою страну, в ней есть «изюминка». Но… Я не чужак и не смотрю на вас сверху вниз. Небби прав.
— Это ещё как?
— За исключением того, что он судит слишком поверхностно. Демократия работать не может. Математики, крестьяне, скоты и тому подобные демократией считаются автоматически равными. Но ведь мудрость не суммируется, её максимум — умнейший человек в каждой из групп.
Однако демократическая форма правления, хотя и не работает, но все же хороша. Любая социальная организация хороша в том случае, пока она не застыла. Форма, каркас не имеют особого значения до тех пор, пока они обеспечивают определенную степень свободы, позволяющую человеку проявить свои таланты во многих областях. Большинство так называемых ученых-социологов думают, что организация — это все. А она — почти ничто, кроме тех случаев, когда превращается в смирительную рубашку. Важна частота встречаемости героев, а не разброс нулей. — Потом он добавил: — Твоя страна имеет систему, гарантирующую достаточную степень свободы, чтобы герои могли заниматься своим делом. И она будет существовать ещё долгое время, до тех пор, пока эта свобода не будет разрушена изнутри.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
