Пока Лукас и Авандус упражнялись в риторике, Элька разглядывала площадь. Высокий помост, где стояли скамьи и стулья для избранных, вполне подходил для этого занятия. Внизу, совсем рядом, плескалась, гомонила, лузгала местный аналог семечек, переругивалась, сплетничала и ждала обещанного зрелища приодетая по случаю праздника толпа. Мужчины, безбородые юноши, кокетливые девицы, матроны не первой свежести, старики, калеки (даже слепые), дети, нищие и расфранченные толстосумы…
Посреди площади стояло три здоровенных свежеобтесанных столба, обложенных хворостом и дровами. Их готовили явно не для шашлычка под красное винцо. В самом центре, между костров стоял массивный треножник, поддерживающий огромную черную металлическую чашу без ручек. Для чего нужен этот аксессуар, Элька пока не знала. Широкое пространство у будущих костров, охраняемое оцеплением из Жрецов Очищающих, Ищущих и простых городских стражников пустовало. Дюжие мужики пресекали все попытки особенно любопытных горожан прорваться к кострам и урвать веточку-другую на сувенир, приносящий удачу, для внуков и правнуков. Кое-кто особенно настырный уже успел заработать удар плоской стороной "остроги" по рукам, после чего умерил пыл.
— Архижрец, прошу дозволения, — отвлек Эльку от размышлений о дикой психологии толпы знакомый по недавним наблюдениям за казематами голос жреца Реино, пробравшегося на подмостки.
— Да, брат? — недовольно нахмурился Авандус, а Елена не без удовлетворения отметила, что у их Гала это получается куда профессиональнее, особенно с новыми бровями.
Реино сделал вид, что мешкает.
— Можешь говорить свободно, разве у служителей Доримана могут быть тайны от Посланцев богов, — велел архижрец.
— Чудо явлено было в тюрьме Дорима. Жрецы, потрясенные им, лежат в беспамятстве, и нет пока возможности привести их в чувство. Нам ведомо только, что был знак — ослепительный свет, одетый в дивную музыку, спустился в подземелье. Ныне же все камеры заперты, оковы замкнуты, но узники-оборотни испарились, как их и не было, все, кроме двоих: Поля и Карин Верне, — не хуже Лукаса выкрутился с докладом изобретательный Реино. "Наверное, где-то в специальном месте этому специально учат", — решила Элька.
— Испарились? — еще сильнее сдвинул брови архижрец. — Ты хочешь сказать, брат, великий Дориман в День Сошествия испепелил их своей властью?
— Не мне судить о божьем промысле, архижрец, — скромно склонил голову мужчина, всем своим видом выражая крайнюю степень смирения.
— Верно, брат. Что ж, ступай и доставь тех двоих, что по мысли великого оставлены были для публичного очищения, дабы не забыли люди о грязи греха и тяжести искупления, — снисходительно кивнул Авандус и углубился в корректировку своей великой, но на этот раз коротенькой, минут на сорок, речи.
Будучи милостиво отпущен начальством, Реино моментально исчез с платформы, демонстрируя похвальное проворство и незаметность, больше приставшие шпионам или киллерам, но не скромному служителю бога.
— Как интересно. А на площади сегодня у вас чудеса будут, или все главное уже случилось? — захлопала в ладоши Элька, являя собой классический образец туповатой туристки, бросающейся на любую достопримечательность, как гарпия на добычу.
— На все воля Доримана, — с наигранным смирением ответствовал Авандус. — В этот великий день мы лишь можем молиться и верить в то, что нам, недостойным, будут явлены знамения.
— А вы помолитесь! — тут же наивно попросила Елена. — Вы же архижрец, вас Дориман обязательно услышит! Я знаю, боги всегда слышат своих главных жрецов! Вы его попросите, скажите "пожалуйста!"
Авандус снисходительно улыбнулся наивности девушки, Шарль еле сдержал смешок, сделав вид, что у него очень сильно зачесался нос, а Лукас тактично заметил:
— Прошу простить невежественность моей спутницы, она лишь недавно ступила на стезю служения, еще мало знает о промысле богов и пока только учится искусству обращения с дарованной ей силой. Не вам, мадемуазель, наставлять архижреца бога в его служении, это дело лишь самого Доримана.
Пока маг читал нотацию, а Авандус в ответ услащал слух окружающих спичем на тему вечного ученичества — стиля жизни настоящего жреца, где-то на западном конце площади наметилось движение и хрипло, удивительно противно, но дружно взвыли маленькие серые рожкú, извлеченные жрецами из-под хламид.
— Ну и звук, аж зубы ломит, — недовольно поморщилась Элька.
— Зато сразу привлекает внимание, — резонно заметил Лукас, кивая на попритихшую в предвкушении толпу.
— И напоминает о необходимости посетить дантиста, — брякнула девушка. "Мы-то с ними милосерднее обошлись, — подумала она, силясь поскорее увидеть то, к чему собственно и привлекал внимание ужасный звук. — Людвиг Ван Бетховен — это все-таки классика жанра".
Под натиском звука и "острог" толпа раздалась, образуя в своем чреве коридор, довольный для того, чтобы по нему мог идти эскорт из десятка жрецов Очищающих, сопровождавший всего двух узников.
— Ведут! Ведут! Ой, мамочки, боюсь! А вдруг сглазят? Оборотни! А чего их двое только? — зашептался народ, жадно глазея на пару, почти скрытую за мощными фигурами охраны. Маленькую худенькую, словно птичка, босую женщину, чья тонкая шейка каким-то чудом удерживала головку с густой гривой черных волос, и тощего длинноносого мужчину, пытавшегося заботливо поддерживать свою спутницу, насколько ему позволяли оковы. Казалось, радужные глаза оборотней-смертников видят только друг друга, и нет им, обреченным на смерть, никакого дела до звона и бремени кандалов, стражи, обступающей плотной стеной толпы, ее глумления и сыплющихся проклятий, лишь бы только глядеть в глаза любимого еще минутку, другую, всю оставшуюся жизнь и вечность после нее.
В несчастных драконов, воплощая живую агрессию, порожденную страхом, полетела злобная ругань: "Изверги! Чудовища! Уроды! Выродки! Проклятие Доримана!", притащенные из дома тухлые яйца, какая-то фиолетовая гадость, ярко-красные овощи, похожие по форме на огурцы и прочая заботливо принесенная или купленная здесь же на площади дрянь.
Первые два яйца шмякнулись о серую рясу Люки и растеклись живописными пятнами, распространяя на всю округу мерзкий дух сероводорода. Жрец втянул воздух сквозь зубы, подавляя рвущееся наружу заковыристое и весьма богохульное высказывание, никак не подобающее сану.
— Ой, беда, промахнулась, — робко пискнул из толпы справа нежный девичий голосок.
Почти одновременно в грудь возглавляющего шествие Реино ткнулось что-то мерзко зеленое, склизкое и воняющее нестерпимо кислым.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
