class="p1">Серьезной поддержкой для Бенеша стали чехословацкие земляческие организации в Америке, самая крупная из которых находилась как раз в Чикаго. Здесь 18–19 апреля состоялся экстренно созванный съезд этих объединений, создавший общий исполнительный комитет, позднее переименованный в Чехословацкий национальный совет (ЧНС). Съезд направил делегацию к Бенешу с просьбой возглавить зарубежное освободительное движение, и он дал согласие[574]. Но ЧНС пользовался преимущественно поддержкой чешских организаций, в то время как словацкие и карпато-русинские союзы заняли либо негативную, либо выжидательную позицию. Чикагский ЧНС поддерживал связи с эмигрантскими организациями чехов и словаков в Южной и Центральной Америке, в Канаде, а также в других странах и частях света[575]. Свой секретариат в чикагском отеле Windermere Бенеш превратил в «Центральную канцелярию Чехословацкой заграничной акции», начальником которой и одновременно представителем Бенеша в США стал питтсбургский консул Я. Папанек. В Нью-Йорке была создана так называемая комиссия по печати, которая занималась пропагандисткой деятельностью.
Осудив формально расчленение Чехословакии, ни Англия, ни Франция не отказались от своих позиций в Мюнхене. Поэтому, приступив к организации зарубежного чехословацкого Сопротивления и борьбы за восстановление ЧСР, Бенеш пока занял осторожную, осмотрительную позицию в отношении западных держав, не без основания полагая, что от них во многом зависит успех его деятельности. Он предпочитал выжидать и наблюдать за развитием событий. 21 марта экс-президент писал Г. Рипке в Париж: «Не нападать ни на Англию, ни на Францию за "Мюнхен". Я сам не произнес и не произнесу публично ни одного слова. Сдерживаться и далее! Достойно хранить молчание об этом», чтобы «не оскорбить тех, кто знает и видит, что произошло, или тех, кто не согласен с режимами в этих странах, но не может снести нападки на свои страны или народы»[576]. Такие же инструкции Бенеш дал, по существу, и чехословацкому посланнику в Москве 3. Фирлингеру 24 апреля: «То, что должно или не должно было произойти в сентябре [1938 г.] пока не обсуждать; это привело бы лишь к взаимным обвинениям и разногласиям. А также [не обсуждать] то, должны ли мы были или нет начать войну. Все это основывается на „если бы“ и в каждое „если бы“ всякий может вложить, что захочет. Никто ему не докажет обратного»[577].
В конце апреля 1939 г. Бенеша посетил в Чикаго редактор известного американского журнала Foreign Affairs Гамильтон Фиш Армстронг, который был знаком с ним со времени Первой мировой войны. Они обсуждали ситуацию в Европе, и Армстронг, который входил в круг ближайших советников Рузвельта, предложил Бенешу встретиться с президентом. Встреча состоялась через месяц, 28 мая 1939 г. Она проходила в Гайд Парке, резиденции Рузвельта к северу от Нью-Йорка, и продолжалась три с половиной часа, включая обед. Еще до встречи Бенеш направил Рузвельту обширный меморандум, содержавший оценку положения дел в Европе и видение им чехословацкой проблематики. «Разложение западных демократий, – подчеркнул экс-президент, в частности, – зашло так далеко, что без помощи Америки защитить Западную Европу от сегодняшней Германии нельзя». В документе говорилось о континуитете существования Чехословацкой республики, несмотря на то, что нормальная деятельность правительства прервана, о возможном создании временного эмигрантского правительства, которое могло бы приступить к своим обязанностям с началом войны, о формировании за рубежом на основе мобилизации чехословацких воинских частей, о сохранении обязательств Чехословакии по внешним договорам, в том числе с Францией и Советским Союзом, о недействительности для Чехословакии Мюнхенского соглашения[578].
В секретном циркуляре, направленном Бенешем после встречи с президентом США чехословацким дипломатическим представительствам в Вашингтоне, Париже, Лондоне, Москве и Варшаве, продолжавшим функционировать после расчленения ЧСР, утверждалось, что он устно изложил Рузвельту свое видение событий сентября 1938 г. и что тот «резко осудил политику Франции и Англии, и особенно Чемберлена, весь период умиротворения (appeasemantu) считает фундаментальной ошибкой. Он поддерживает нас, нашу аннексию (в смысле – Чехословакии. – В. М.) не признает и… верит в быстрое восстановление нашей независимости. Он полагает, что в сентябре (1938 г. – В. М.) мы не могли и не должны были вести войну в одиночестве. Он считает нашу аннексию величайшей ошибкой Германии», за которую «она дорого заплатит». Бенеш подчеркнул также слова Рузвельта: «Я считаю вас и далее президентом, хотя не говорю об этом открыто. Поэтому при Вашем приходе я приветствовал Вас, как президента»[579]. Это дало Бенешу дополнительный аргумент при разработке им концепции континуитета домюнхенской Чехословакии, признания международным правом непрерывности ее существования в домюнхенских границах. Согласно воспоминаниям Бенеша, он поставил перед Рузвельтом три вопроса: верит ли американское правительство в восстановление ЧСР и готово ли этому способствовать? Будет ли следовать своему заявлению от 17 марта, осуждающему немецкие действия, приведшие к ликвидации чехословацкого государства? Признают ли в случае войны США чехословацкое эмигрантское правительство и поддержат ли, естественно, в рамках американской политики нейтралитета, движение Сопротивления? На первые два вопроса Бенеш получил положительный, а на третий сдержанный (все будет зависеть от обстоятельств) ответ[580].
Встречался экс-президент в Вашингтоне и с советским послом К. А. Уманским, который, по его словам, единственный из представителей великих держав в США поддерживал с ним связь и информировал о советской политике. Уманский тоже следил за деятельностью Бенеша в Америке. 14 апреля он сообщал в НКИД: «Бенеш очень активен, много выступает, сколачивает нечто вроде неофициального временного правительства, но, чтобы не дразнить американских гусей, в определенные организационные формы это не облекает. О нас и о нашей роли в сентябре (1938 г. – В. М.) он во всех речах говорит хорошо»[581]. 1 июня 1939 г. Уманский передал советскому правительству Меморандум Э. Бенеша по чехословацкому вопросу[582], который содержал, по сути, то же, что и меморандум на имя Рузвельта. В послании на родину 22 июня экс-президент сообщал: «Я поддерживаю контакт с Россией через здешнего посла Уманского, и я доволен их действиями… У нас хорошая ситуация в Америке и России… Во Франции и Англии ситуация не так благоприятна. Стремление к компромиссу (с Германией. – В. М.) все еще велико, страх перед войной значителен, хотя чувствуется ее неизбежность. Я не хочу строить иллюзий в отношении нынешних правительств этих стран. У них запятнана совесть, что касается нас, они понимают, как навредили нам, и поэтому не любят нас. Они выискивают наши ошибки, чтобы оправдать свои непростительные действия. Но мы закрываем на это глаза и пытаемся заручиться их поддержкой. Если начнется война, то, конечно, произойдут большие изменения в правительствах, а затем и в отношении нас многое изменится». Вместе с тем Бенеш подчеркивал: «В будущем мы не забудем ничего из случившегося»[583]. Это последнее и утвердило экс-президента в
