Читаем без скачивания Братья. История масонства в России - Your Name

Л. МАЦИХ: Очень правильный выбор. Он сам не был художником, но он был конферент-секретарём Академии Художеств, очень много сделал для улучшения администрирования дел в Академии и вообще в российском изобразительном искусстве. И кроме того, он был основателем ложи «Умирающий сфинкс», мы о нём упоминали в этой связи. И был выдающимся российским мистиком, без преувеличения можно сказать – основоположником российского мистицизма, как направление умов.

А поскольку пластические искусства – живопись, скульптура, графика и архитектура, прежде всего живопись во всех её проявлениях, они непосредственно связаны с взлётами духа, то тут мистицизм оказал формирующее влияние на всё русское пластическое искусство.

Н. АСАДОВА: Давайте сразу послушаем портрет Александра Фёдоровича Лабзина, который написал Алексей Дурново и озвучил Тимур Алевский.

БРАТЬЯ. ОДИН ИЗ НИХ. ИЗ БРАТЬЕВ

Т. АЛЕВСКИЙ: Жизнь Александра Лабзина сложилась точно так, как и у многих деятелей культуры, которым не посчастливилось родиться в России с умом и талантом. Стремительный взлёт, а затем ещё более стремительное падение. Итак, молодой человек со способностями поступает в Московский Университет, получает там неплохое образование и ещё будучи студентом, посвящает свою жизнь литературе и переводам. В весьма юном возрасте сближается с масонами, приобретает от них, возможно, страсть к мистике, и наконец пробует перо в собственных сочинениях.

Так, в 1787 году Лабзин, 21 года от роду, преподносит императрице Екатерине оду на прибытие в Москву из путешествия в Тавриду. В том же году публикуется его перевод знаменитой комедии Бомарше «Женитьба Фигаро». И дальше начинается настоящая литературная жизнь. Тут и многочисленные переводы, и собственные произведения, писанные в основном под псевдонимами. И даже журналистика, редактируемый и выпускаемый Лабзиным «Сионский вестник» становится весьма популярным чтением читающей публики.

Ещё до того, при Павле, Лабзин как нельзя кстати, перевёл «Историю ордена Святого Иоанна Иерусалимского». Павел, покровительствующий госпитальерам, и бывший их магистром, немедленно назначил Лабзина историографом ионитов. В общем, жил Лабзин припеваючи и при Екатерине, и при Павле и какое-то время при Александре. Сгубил его всё тот же «Сионский вестник», который он стал выпускать после некоторого перерыва. Журнал был фактически освобождён от цензуры, ибо Министром народного просвещения стал друг Лабзина князь Голицын.

Он вроде бы читал журнал и делал замечания, а на деле редактор публиковал на страницах издания то, что считал нужным. Тогда-то и посыпались обвинения в богохульстве, отрицание священного писания, распространение кощунственных учений. Духовная братия, заботившаяся о высокой нравственности общества, в конце-концов добилась своего, замучив редактора доносами и жалобами.

Цензурирование вестника передали редактору Петербургской Духовной семинарии Иннокентию. И журнал пришлось закрыть. Но враги Лабзина на этом не успокоились, и вскоре литератор и переводчик отправился в ссылку, где и умер через 4 года. Любопытно, что даже в Сибири он продолжал читать и даже изучал математику. Впрочем, давно известно, что образование для русского человека одна беда! С умом и талантом лучше бы рождаться где-нибудь в другом месте.

Н. АСАДОВА: Это был портрет сегодняшнего нашего героя Александра Лабзина. Вот таким видится он сегодня.

Л. МАЦИХ: Вот так, смелыми мазками, написано, одобрил бы Александр Фёдорович Лабзин. Он сам был человеком многообразным одарённым, и уже в ссылке, под конец его жизни, изучал высшую математику, которая тогда, на склоне лет, ему было уже под 60 крепко, он был очень болен, это ему никак пригодиться не могло. Он был любознателен.

Н. АСАДОВА: Самообразование, самосовершествование.

Л. МАЦИХ: Но среди всех его дарований не было ничего, что влекло бы его к живописи. Он был драматург, он был философ, он был историк, литературовед, сочинитель очень бойкий, экспромты писал поэтические. Вообще, его литературное наследие огромное. Там не всё равноценно, много вещей на злобу дней, устаревших давно, но интересно, при таких дарованиях ничего, что связано с живописью, не было.

А тем не мене, он был покровителем художников, душой многочисленных художественных салонов и человеком, о котором все художники, его современники, говорили с придыханием, восторгом и благодарностью.

Н. АСАДОВА: Как так случилось?

Л. МАЦИХ: Его путь был сложный. Он попал по чиновничьей линии в Академию Художеств на службу. Но он был в этом смысле идеальным чиновником-патроном, он никому ничего не навязывал, не говорил, как следует писать, а все усилия сосредоточил на том, чтобы улучшить содержание художников, выбивать больше пансионы, гранты по-современному говоря, чтобы улучшался быт художников, квартиры, которые они снимают, были бы всё лучше.

И он очень был чувствителен к поиску новых дарований. Он сумел создать микроклимат, своеобразную атмосферу в Академии, при которой старые мэтры – Рокотов, Левицкий, они не соперничали с юными дарованиями, скажем, с Боровиковским, а наоборот, стремились вытянуть на свой уровень, им протежировать и быть подлинными их наставниками.

Н. АСАДОВА: А известны ли фамилии, кроме Боровиковского, кого ещё из молодых художников, скульпторов вытащил?

Л. МАЦИХ: Он покровительствовал Веницианову, переписывался обширно с Левицким, заказывал ему портреты. Практически в российском художественном творчестве не было тогда ни одного крупного имени, которое не было бы связано с братством вольных каменщиков. Все великие портретисты – Боровиковский, Левицкий, Рокотов, они были масонами. Основатель жанровой живописи Венецианов тоже был масоном, Карл Иванович Брюллов, который считался по тем временам революционером русского изобразительного искусства. Он впервые в знаменитой картине «Последний день Помпеи» изобразил падающие статуи, передал движение, до этого была только статика. Он тоже был масон.

У Лабзина был широкий фронт работ, было большое поле для попечительской его деятельности. Но он этим не ограничивался.

Н. АСАДОВА: Кстати, все эти художники входили в его ложу «Умирающего сфинкса»?

Л. МАЦИХ: не все, но подавляющее большинство. Даже те, кто поначалу входили в иные ложи, он же тоже вступил в другую ложу «Пётр и добродетели», ещё при Шварце.

Н. АСАДОВА: Я тоже читала о том, что Шварц огромное влияние на него оказал.

Л. МАЦИХ: Громадное! Он был его наставником и учителем. И после кончины Шварца безвременной, он умер совсем молодым, Шварц…

Н. АСАДОВА: Мы, кстати, делали о нём передачу.

Л. МАЦИХ: Да, все желающие могут обратиться к архиву. Лабзин всегда о Шварце отзывался с исключительным пиететом. Вообще, он был человек язвительные и острый на язык, редко кого жаловал. Но как раз о Шварце говорил с исключительным почтением. Шварц его сделал своим слушателем. Лабзин был человек уникальный, в 14 лет он опубликовал своё первое сочинение, в 16 лет он был слушателем Университета и был практически вместе со Шварцем переводчиком сложнейших мистических трудов западноевропейских философов.

Н. АСАДОВА: И в 21 год он написал оду на прибытие в Москву из путешествия в Тавриду императрицы Екатерины II.

Л. МАЦИХ: Это тоже самое по себе некий литературный подвиг. Но это казенная, заказная литература, которой в ХХ веке множество образцов. Но перевод мистики требует совершенно иных качеств. Во-первых, глубина познания в иностранных языках.

Н. АСАДОВА: Подождите, подождите! Мистика! Все же люди понимают по-своему слово «мистика». Что такое мистика, как течение?

Л. МАЦИХ: У слова «мистика» много значений и есть такие обывательские, расхожие представления, которые с подлинным смыслом слова имеют мало общего. Сейчас мы говорим слово «кандидат», а это слово означает в оригинале слово «невинный».

Н. АСАДОВА: Как-то далеко от нынешнего смысла.

Л. МАЦИХ: Едва ли мы пойдём к кандидату медицинских наук, который абсолютно невинен в своей специальности. Многие слова утратили первоначальный смысл. Слово «мистикой - μυστικός» по-гречески означает «с закрытыми глазами». Два телесных глаза следует закрыть, тогда открывается третий. То есть, мистика – это постижение третьим глазом, в христианстве это называется «прозрение очез» или «нечаянная радость», у индийцев – «третий глаз», у буддистов «сатори» - внезапное озарение.

Мистика – это способность человека воспринимать действительность во всей её полноте не только интеллектуальным, но и интуитивным путём, и тогда три источника, а три – священное число в индоевропейской эзотерике, три источника создают всю полноту бытия. И европейские мистики, голландские, немецкие, французские, в меньшей степени английские, на эту тему писали. Они писали о посрамлении разума, о возвышении интуиции. Но чтобы переводить такие сочинения, помимо знания иностранных языков, он блестяще владел немецким, французским и латынью, следовало иметь очень глубокие и основательные познания в философии, теологии, в религии. И всем этим Лабзин обладал.