Л. МАЦИХ: Ну, Галицын не предавал идеалов, не изменял принципам масонским, но он…
Н. АСАДОВА: Как это синтезировалось у него?
Л. МАЦИХ: Люди разные, это только в романах соцреализма есть злодеи и праведники.
Н. АСАДОВА: Ещё в романе Чернышевского «Что делать?»
Л. МАЦИХ: Шедевры я не обсуждаю. А люди реальные, из плоти и крови, состоят из таких полутонов, из очень разных, порой взаимоисключающих, качеств. И Голицын не был исключением. Потом, чем больше человек, тем больше тень от него – говорили древние. Голицын был человек незаурядный и тень была изрядная. Так что что тут удивительного! При Александре творились многие дивные и невероятные дела. Например, польский аристократ Гробянко издавал журнал «Народ божий» и организовал практически новое направление, почти секту «Божий народ или новый Израиль». И себя провозгласил едва ли не мессией, будучи польским аристократом. И за ним многие пошли.
Умонастроение было такое. Всё было нестойким, всё было шатким. Никто ни в чём не был твёрд. После триумфа в 1812 году ожидали консолидации общества, а произошло ровно противоположное. Часть офицерства, опоры трона, они пошли по пути радикализации. Другие ударились в этот самый мистицизм, а третьи стали говорить о том, что до каких пор Россия будет пытаться усидеть на двух стульях! Давайте определим – мы Европа или мы Азия.
И к Александру, к царю царей, основатель Священного Союза и покоритель Наполеона, к нему стали предъявлять претензии люди, в чьей лояльности он не мог сомневаться. И это только добавило ему сомнений, слёз, он очень любил плакать по любому поводу, не упускал возможности прослезиться. Он стал ещё более неуверенным человеком, хлипким, как писал о нём Герцен, и душевно неуравновешенным. Вот эти метания не должны нас удивлять. Это отражение некоторое такой душевной бури, которая царила в душе и в сознании государя.
Н. АСАДОВА: В общем, если подытожить, то победил Фотий?
Л. МАЦИХ: Нет, Фотий не победил. Фотий был отставлен ещё при Александре, при Николае он сделал попытку некого реванша, но Николай Павлович был человеком совершенно другого духа, он не любил витийства, а Фотий писал исключительно витиеватым языком, невозможно иной раз даже его сторонникам его понять. Фотий был человеком лукавым и криводушным, он обо всех в лицо говорил в превосходных степенях, всех хвалил, сыпал эпитетами, а за глаза писал подмётные письма с самыми гнусными обвинениями, обвинял чуть ли не в том, что это прямые адепты сатаны. А тогда это не было смешно.
И Николай, когда он это понял, получив несколько посланий Фотия, он его удалил и тот помер в почётной ссылке, в одном из монастырей, в Юрьевском монастыре, который он на средства графини Орловой для себя же и восстановить. Но о былом влиянии уже и речи не было. Голицын был тоже отправлен в ссылку, при Николае наступили абсолютно иные времена. Но к концу александрова царствования, если кто победил, то это не Лабзин, мистик, не Галицын – масон-министр, и не Фотий – мракобес-монах, а Аракчеев, солдафон и тупица, говоривший о себе «преданный без лести».
Победила лакейская преданность, а никакая иная черта.
Н. АСАДОВА: Кстати, в Академии Художеств какие изменения последовали после ссылки Лабзина? И последовали ли?
Л. МАЦИХ: Хотелось бы сказать, что всё рухнуло, всё пошло в запустение. Но ничего похожего, продолжалась вполне нормальная жизнь. Дело в том, что задел чисто художественный, живописный, был сделан превосходный. Была создана школа русских ваятелей и архитекторов. Архитекторов более всего.
Н. АСАДОВА: кстати говоря, на протяжении всего нашего цикла про масонов в передаче «Братья» мы рассказываем о зданиях, в которых воплощены масонские воззвания, символы и во многом в этом участие принимали выпускники Академии Художеств.
Л. МАЦИХ: ещё как принимали, без них невозможно было бы, как говорили сами масоны, украшение империи российской. Это были люди, которые были одарены всеми художественными дарованиями. То, что трудились они с масонской точки зрения и с живописной в стенах Академии, об этом говорит главное украшение Академии – циркуль с угольником. Мы говорили об этом. Это масонская аллегория познания мира, человеческий ум и божественная премудрость. Они стремились к синтезу. И очень многие в этом преуспели.
Русская живопись не заглохла после ухода Лабзина, как выдающегося администратора, искусство продолжалось, и поиски продолжались мистические. И следующие после Лабзина духовные писатели и философы – Одоевский, Бестужев-Марлинский, Оксаков, они очень многое от него взяли. И полемизируя с ним, как славянофилы и идя в его русле, как, условно говоря, западники, но Лабзин остался мощной вехой в истории и российской живописи, не будучи живописцем, и в истории российской мысли, поскольку он был человеком, заложившим основы религиозного российского философствования.
Н. АСАДОВА: А вот мы затрагивали тему ложи «Умирающий сфинкс», в Петербурге можно найти изваяние этого умирающего сфинкса, правильно?
Л. МАЦИХ: есть и живые сфинксы, есть и умирающие.
Н. АСАДОВА: Где можно найти в Петербурге умирающих сфинксов?
Л. МАЦИХ: Любой сфинкс умирает. Он умирает в той степени, в какой мы, люди, задаём ему вопрос, а он понимает, что мы этот вопрос трактуем правильно и отвечаем на него верно. Если Вы имеете в виду умирающий сфинкс в виде умирающего лебедя, такого нет. Но умирающий сфинкс – это некая аллегория. Каменные сфинксы, которых потом привезли и поставили, их поставили именно возле Академии Художеств в память об уже закрытой к тому времени ,но очень славной русской интеллектуальной истории ложи «Умирающего сфинкса».
Н. АСАДОВА: А кто поставил?
Л. МАЦИХ: Поставили позже, при Александре II.
Н. АСАДОВА: но братья масоны?
Л. МАЦИХ: При их активном содействии. Ведь братья масоны, чем они были славны и чем они отличаются от остальных, не менее замечательных граждан. У них развито ощущение преемственности, связи с предыдущими поколениями. И не только интеллектуальной благодарности, но и душевной привязанности к тем своим учителям и течениям, на основе которой выросло их собственное мировоззрение. Хотя ложа к тому времени уже закончила своё существование, самораспустилась, это часто в масонстве, многие славные прежде ложи, они распускаются.
Н. АСАДОВА: В каком году это произошло?
Л. МАЦИХ: С момента ссылки Лабзина. Он же был вдохновитель и душа этой ложи. В данном случае с его выбытием в этот провинциальный Сенгелей, в замечательный Симбирск, всякая деятельность прекратилась. Но не погас этот огонь, эта божественная искра, любимый масонский символ, потому что пышным цветом цвели работы библейского общества. О котором стоит рассказать, библейское общество выпускало массу литературы, в том числе богословски-мистической.
Там шла огромная работа над новым переводом Библии, известной нам сейчас как синодальный. И люди. Которые над этим трудились, например, митрополит Филарет, один из величайших людей в истории русской церкви, эти люди очень многим были обязаны Лабзину. Филарет о Лабзине говорил очень хорошо. То, что в российском православии возобладала линия не мракобеса и полусумасшедшего Фотия, а умницы, эрудита и прогрессивно мыслящего Филарета Дроздова, в этом, среди прочего, заслуга российских мистиков и Лабзина с его «Умирающим сфинксом». Филарет тоже состоял в его ложе.
Ложа закрылась, но идеи её не утратили актуальности, и деятельность не прекращалась. Это именно искра, она шла дальше. И воспламеняла новые умы и сердца, а именно к этому они и стремились.
Н. АСАДОВА: В конце жизни, в ссылке в Симбирске Лабзин оставил после себя что-то? Или он занимался исключительно саморазвитием, изучал высшую математику?
Л. МАЦИХ: Он ничем заниматься не мог, поскольку он был очень болен, у него развились нервные болезни и эпилептические припадки, которые его безумно донимали и свели в могилу. Он тяжко болел. Он лечился, но тогда не было лекарств. Единственное – минеральные воды, которые не помогали. Он особенно ничем заняться не мог. Он покровительствовал тамошним литераторам молодым. Выпускал домашние альбомы, для тогдашнего дворянства был свет в окне. Он писал в питерские и московские журналы, но это был уже не тот Лабзин.
И после блестящего столичного сановника, властителя дум, это был провинциальный литератор-ссыльный.
Н. АСАДОВА: А литераторы Симбирска известны широкой общественности?
Л. МАЦИХ: Нет, никого из выдающихся имён, как возникший в прежние времена в Саратова Карамзин, никаких таких имён не возникло. Из Симбирска потом другой процветёт, но отнюдь не литератор. А более Симбирск ничем, кроме этого, на российской карте не заметен. Но в ХХ веке Симбирск и выпускники его гимназии, для масонской истории будут исключительно важны, поскольку два выпускника гимназии – Александр Керенский и Владимир Ульянов оказались людьми, которые держат в руках судьбу страны. Но это дело будущего.
