И вот бой с бомбардировщиками. Ильин идет в составе моего звена. Едва мы начали атаку, как Алексей подошел ко мне на дистанцию 25–30 метров и продержался так до конца схватки. Я пытался отойти от него — не тут-то было, да и заниматься подобными эволюциями в бою недосуг.
На послеполетном разборе я обращался в основном ко второму своему ведомому Соколову, который тут же понял мой маневр. Очень терпеливо разъяснил четыре основных недостатка подобного прикрытия ведущего со стороны одного из ведомых: подстановка командира во время выхода из атаки под очередь врага — вольная или невольная; падение эффективности атаки — нет сплошного огня; подстановка второго ведомого под огонь противника и предоставление неприятелю свободы маневра. Конечно, Ильин тогда догадался, что разбирают его ошибки, а не Соколова. Однако промолчал, только голову опустил.
— Итак, дистанция ведомого от ведущего — 50–70 метров, как бы подведя черту, сказал я и спросил: — Все ясно?
— Да, товарищ командир! — покраснев, ответил Алексей.
Не в следующем бою, безусловно, Ильин вылечился от своей болезни, а после восьми, а то и десяти схваток. И каждый раз, стоило ему забыться, я подавал сигнал, чтоб он занял надлежащую дистанцию. И только когда я окончательно убедился, что с Алексеем все в порядке, то при реорганизации звеньев перевел его к Склярову. Отличным истребителем стал Ильин. Теперь его уже порой приходилось удерживать от бравады.
Лишь при переводе из моего звена Алексей сказал:
— Я, товарищ командир, знаю, почему вы взяли меня к себе. Мы — ведущие, у всех на глазах. Спасибо вам с Соколовым за науку, за метод лечения…
Размеренное житье-бытье в госпитале мне, ставшему на ноги буквально через неделю, стало невмоготу. Действительно, после дней, полных труда и опасностей, напряженных воздушных боев и штурмовок, очутиться не у дел казалось едва ли не проступком перед своей совестью.
В один из дней моего госпитального сидения в палату проскользнул Хосе. Он был так взволнован, что вместо приветствия крепко, по-мужски сжав мне руку, первым делом сказал:
— Все хорошо, хефе! Я говорил с хирургом. Он сказал, что вы скоро поправитесь. Вы выпишитесь из госпиталя и будете летать, как и прежде.
Но глаза моего Хосе не могли говорить неправду. По его лицу можно было читать, словно по раскрытой книге с аршинным шрифтом. Хосе, увидев мою голову, запеленатую бинтами, еле-еле сдерживался, чтобы не разреветься.
Зато недели через две он появился в палате ясным солнышком — лицо и глаза его излучали радость. Мы обнялись, и я не успел ничего спросить, как Хосе доложил:
— Скоро вы вернетесь к нам. Хирург сказал.
— Спасибо за добрую весть, Хосе, — я не стал его разочаровывать, что, мол, мне это известно, а спросил в свою очередь о его успехах, хотя знал о них от ребят, навещавших меня.
— Я, хефе, назначен техником звена. Это большая честь!
Но Хосе волновало что-то еще, о чем я узнал в его третье посещение. Он, как и прежде, принес подарки от себя и от ребят, фрукты, цветы и сообщил, что теперь уже совсем скоро я выйду из госпиталя. Однако вид у него был какой-то постный, глаза грустные. К гадалке ходить не стоило — хотел Хосе спросить что-то очень важное, а не решался. Потом, вздохнул, словно собрался броситься в ледяную воду:
— Хефе, вы не знаете, кто теперь будет вашим механиком? Ведь вас на днях выпустят из госпиталя…
Не желая отставать от хитреца, я тоже вздохнул:
— Не знаю… Конечно, лучше моим механиком оставался бы ты, Хосе. Но можно ли это сделать? Ты ведь техник звена.
Тут Хосе вскочил со стула, взмахнул руками, свалив с тумбочки подарки:
— Все в порядке, хефе! «Техник звена»! Это мне не помешает! Я говорил с инженером Лопесом. Он согласился, сказав:
— Пусть будет так, как решит хефе… Надеюсь, вы — за! Хочется опять быть вместе!
Да, нам суждено было снова работать плечом к плечу, но не скоро…
Невеселые госпитальные окна озарили утренние лучи солнца. Я взглянул на календарь. Уходили в Лету последние дни января 1938-го. В один из них наш госпиталь в Валенсии навестил Е. С. Птухин. Он приехал, чтобы попрощаться — его вызывали в Москву. Это было не первое его посещение раненых советских и испанских летчиков. Он приезжал к нам и в первых числах января. Все, кто мог, тогда вышли из палат, окружили Евгения Саввича, засыпали вопросами:
— Как там, под Теруэлем?
— Что нового в небе над Барселоной, Мадридом?
— Есть ли новые весточки из Союза?..
— Сначала примите новогодние подарки, приветы, поздравления от ваших фронтовых друзей, — сказал Птухин. — А вопросы ваши я запомнил, постараюсь ответить.
Его ответы были лаконичными, но многозначительными. Мы узнали, что под Теруэлем продолжаются тяжелые бои на земле и в воздухе. Не утихали они ни днем, ни ночью. Напряженное положение сохранялось и на других участках фронта. В Советском Союзе, подчеркивал Е. С. Птухин, ширилось движение солидарности с патриотами республиканской Испании. Что касается Германии, Италии, Англии, Франции, то там реакционные силы наращивают помощь фашистскому режиму Франко.
Несмотря на большую загруженность, Евгений Саввич все же находил возможность побывать в госпитале, побеседовать с людьми, рассказать о положении на фронтах, в стране, узнать, как лечат, в чем нуждаются раненые. Мы благодарили его за внимание и с еще большим уважением относились к нему.
Птухин выразил надежду, что мы вернемся на родную землю, встретимся и снова вместе будем работать, крепить мощь наших авиационных сил, учить молодых летчиков тому, что требуется на войне с учетом опыта, приобретенного в воздушных боях с фашистами в Испании.
Птухин постоянно думал, искал то новое, что содействовало бы повышению боеспособности наших ВВС. Это и понятно. Ведь всю жизнь он отдал защите Родины, служению в рядах нашей армии.
Думается, уместно хотя бы кратко напомнить о пути, который прошел Евгений Саввич. Родился он в 1902 году в Ялте. Отец его был почтовым ямщиком. В 1905 году семья переехала в Москву. Горе семью постигло в 1914 году — тогда тяжело заболел ее кормилец — отец. Старшего брата Василия призвали в армию, отправив на фронт. Забота о семье легла на плечи Евгения. Он поступает на работу, а когда ему исполнилось 16 лет, добровольцем идет в Красную Армию. Его не принимали — слишком молод. Пришлось год рождения исправить на 1900-й.
Женю направили в авиацию, мотористом в 3-ю Московскую авиагруппу. Птухин принимал участие в боях на Южном фронте (крымское направление) и на польском фронте.
По окончании гражданской войны Евгений Саввич учится в Егорьевской авиашколе мотористов. Окончил ее. Удостоен звания старшего моториста, служит во 2-м истребительном крыле авиаэскадрильи № 1.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
