Читаем без скачивания Метро 2033. Грань человечности - Юрий Уленгов

Захар ударил еще раз, и еще, пока на четвертом ударе глаза раненого не закатились. Лесник убедился, что Семен действительно потерял сознание, пинком отшвырнул автомат в сторону и наклонился над лежащей без движения девушкой.

– Юля! Юль! – позвал лесник. Голос неожиданно сорвался.

Он перевернул девушку и вздрогнул, увидев кровавое пятно на сугробе на том месте, где она лежала. Он рухнул на колени и рванул бушлат на груди девушки. Металлические пуговицы полетели в стороны, жалобно затрещала ткань, не выдержавшая варварского обращения. Захар достал нож, вспорол свитер, какую-то кофту, поддетую под него, схватился руками, дернул…

Кровь уже не шла. Обычно при таких ранениях ее толчками выбрасывает наружу, небольшими фонтанчиками, в такт биения сердца. Сейчас этого не было, потому что сердце девушки больше не билось. Небольшое отверстие со слегка оплавленными краями находилось прямо напротив него, под левой грудью.

Захар всхлипнул. Рядом зашевелился приходящий в себя Семен. Лесник аккуратно запахнул бушлат на груди девушки, пошарил вокруг руками в поисках своего дробовика. Нашел, оперся на него, как на трость, и тяжело поднялся, пошатываясь.

Семен пришел в себя, но лежал без движения, прижимая руку к ране. По лицу мужчины было видно – еще пара минут, и все. Не жилец. Но тем не менее он улыбался.

– Что, зацепил я тебя все-таки? Получилось даже лучше, чем я рассчитывал. Так бы ты сдох – и все. А теперь мучиться будешь. – Он закашлялся.

Захар молча перехватил дробовик за ствол и поднял ружье над головой.

Он бил, пока снег не превратился в грязно-черную кашу, пока не раскололся приклад дробовика. Отбросив бесполезное оружие, лесник подошел к девушке, поднял ее на руки и, пошатываясь, пошел сквозь метель. Не обратил внимания на то, что идет не один – оставшиеся в живых бойцы догнали его, обступили, вели, прикрывая. Не заметил даже, как впервые за долгое-долгое время, может быть впервые за двадцать лет, снег обернулся дождем.

Капли стучали по металлическим конструкциям гаражей, по обветшалым кровлям, скатывались по грязным, чудом уцелевшим лобовым стеклам навеки замерших во дворах автомобилей. Эти капли были очень похожи на слезы. Как будто само небо плакало вместе с ним.

Эпилог

Захар закурил, глубоко затянулся и, выпустив густую струю дыма, откинулся на кирпичную стенку. Деревянный ящик под ним скрипнул, с трудом выдерживая вес человека.

Он частенько поднимался сюда, практически каждый вечер. Плоская крыша третьего этажа казармы была как будто специально создана для меланхоличных размышлений перед сном. А поразмышлять было, о чем. Нужно было решить, как расселять семейных, чем нагрузить стариков, которые тяжелую работу выполнять уже не могут, но и без дела сидеть не хотят. Наметить план вырубки – надо расширять зону безопасности вокруг части, но при этом не переусердствовать. Да и над броском к следующей точке на карте подумать тоже стоило. Вот только думать не получалось. Словно заезженная пластинка, раз за разом откидывающая иглу проигрывателя в начало куплета, память отбрасывала мысли назад, заставляя снова и снова переживать происшедшие тогда события. И Захар не особенно сопротивлялся.

С той ночи, когда погибла Юля, прошло три месяца. Им удалось задуманное: карта не соврала, и община нашла новый дом. Дом, в котором было все для того, чтобы их маленькая колония жила беззаботно в течение многих и многих лет. Под укрытой в густом лесу воинской частью, отсутствующей, к слову, на любых других картах, оказались просторные двухуровневые подвалы, от пола до потолка забитые всем необходимым. Одежда, оружие, инструменты. Баллоны с газом для портативных плит, бочки с соляркой и керосином, целые ящики химикатов – присадок для очистки топлива. В приземистом гараже стояли тщательно укутанные в брезент квадроциклы, резина к ним в вакуумных упаковках. Ледник, обустроенный в тоннеле, отходящем от одного из подвалов, был заполнен консервами длительного хранения.

Здесь было действительно все, включая материалы – стальные трубы, уголки, швеллеры, пленка, доски. Переносные станки – токарные, фрезеровочные. Генераторы. После школьного убежища – просто рай на земле. Люди забыли обо всем, обвинений в том, что Захар развязал войну и бросил союзников на убой, слышно больше не было. Получившие второй шанс, люди общины не собирались его терять. Никто не шатался в праздности, с утра до вечера кипела работа. Организовали охрану периметра, утеплили здание казармы, затянули пленкой окна. Через две недели после того, как они начали обживать часть, уже сумели наладить центральное отопление от большой стальной печи, сваренной из листов металла, развели трубы, расписали график заготовки дров – благо, в дереве недостатка не было. Женщины вылизали помещения, мужчины сообразили мебель. Люди сменили свои лохмотья на нормальную теплую одежду, начали хорошо питаться. Все чаще Захар видел улыбки и слышал смех. Больше он не сомневался в том, что сделал правильный выбор.

Он запустил руку за пазуху и достал фляжку. Традиционный спирт в ней сменился золотистым коньяком. Он и до Срани-то был выдержанным, а теперь и вовсе стал напитком, достойным богов. Скрутив фляжке голову, Захар сделал несколько глотков, выдохнул и, дотянув самокрутку, затоптал окурок.

Изначально он не собирался вести людей на штурм релейного завода. Побывав внутри, Захар прекрасно понимал, что даже объединенными силами трех общин завод не взять. Релейщикам достаточно было запереться внутри. Вся вентиляция была выведена в здание, так что пытаться забить ее было бесполезно – они просто не подошли бы к заводу. Даже потеря броневика никак не сказалась на боеспособности релейщиков. Когда осаждающие вернулись бы по домам, несолоно хлебавши, релейщики организовали бы карательную операцию. Рано или поздно пала бы даже крепость рыночных. Вся эта затея изначально была обречена на провал, и Захар отлично это понимал.

Он планировал сковать заводских боем, отвлечь их, не дать нанести упреждающий удар или отправиться в погоню. Правильно ли он сделал, принеся в жертву две общины ради выживания третьей? Он бросил взгляд вниз, где под присмотром часового резвилась стайка детей. Они носились друг за другом, радуясь наступающей весне и весело хохотали.

– Дети, пора ужинать! – раздался женский голос.

Малышня неохотно прекратила игру и потянулась ко входу. Правильно. Иначе были бы обречены все. И жестянщики, и рыночные, и люди из школьного убежища. Еще год, от силы – два… В мертвом городе нечего есть, мало топлива, зато много мутантов. Может, релейщики протянули бы подольше, но рано или поздно и убежище под заводом опустеет.

Захар вздохнул. Жалел ли он, что в ту памятную ночь выставил в охранение троих самых ненадежных людей, во главе с главным смутьяном убежища? Нет. Не жалел. Все прошло согласно плану. Как он и рассчитывал, Игорь сотоварищи сбежали к релейщикам, чтобы выдать план нападения и купить себе место в подвалах релейного рая. Игорь знал, откуда должны атаковать жестянщики, откуда – рыночные. И какой дорогой на штурм пойдут люди Захара. Вот только последний маршрут был неверным. И, если бы не проклятые обезьяны, из-за которых пришлось поднять шум и обнаружить себя…

Да. Тогда остались бы живы четверо следопытов и Юля.

Получилось бы у него что-то с девчонкой, почти вдвое младше него? Чувствовал ли он к ней что-то, кроме физического влечения? Трудно сказать. Слишком недолго они были знакомы. Тем не менее со смертью девушки внутри Захара что-то оборвалось. Еще какая-то частичка его души умерла вместе с Юлей на грязном снегу двора.

Сны и видения его больше не беспокоили. Он старался о них и не думать. Все равно рационального объяснения не существовало. Как он мог видеть гибель городка? Видеть зэков, отколовшихся от своих, чтобы переплестись судьбами с самим Захаром, лишив его самого дорогого, что у него было, и косвенно заставить его отправиться в путь? Увидеть штурм монастыря и понять истинную суть главы монастырской общины? Что гнало его в Иркутск? Он не знал. Человеческий мозг – слишком сложная штука, а он тогда находился на грани помешательства. Буром пер вперед – просто от того, что больше делать было нечего. Дошел бы он до города, если бы ему не было наплевать на все, если бы он держался за жизнь? Скорее всего – нет. И тогда не звенел бы детский смех в становящемся уютным и привычным новом доме. К черту сны и видения. Нет их больше – и не надо.

Где-то за надстройкой, на стену которой он облокотился, послышался шум. Как будто талый снег обвалился с крыши. И тут же – детский вскрик. Совсем рядом, на другом краю крыши. Захар вскочил. Крик повторился. Лесник обогнул пристройку и замер.

Как паренек пробрался на крышу? Как миновал Захара, сидящего у выхода, оставшись незамеченным? Сейчас это было неважно. Важным было то, что ребенок подобрался слишком близко к краю. Погода и запустение сделали свое дело: край кирпичной кладки обвалился, и теперь малыш висел на краю, вцепившись в холодные и скользкие кирпичи быстро слабеющими пальцами.