Служба закончилась, люди стали выходить из храма, а бабушка с тетей все не появлялись. Молодой человек вернулся в храм и увидел, что его тетя уговаривает бабушку покинуть храм, но та будто не слышит дочь и – что хуже всего – в упорстве своем перешла на русский язык, как это часто с ней бывало. Молодая фрау беспомощно оглянулась на племянника – оба понимали, что привлекают лишнее внимание. Ну вот, один из монахов, издали наблюдавший за ними, вдруг решительно направился в их сторону.
– Меня зовут отец Иоанн, я случайно услышал ваш разговор и не мог не подойти. Вы из России? – спросил монах по-немецки, переводя внимательный взгляд с одного на другого. Петер хотел было ответить что-нибудь резкое и однозначное и тем самым пресечь нежелательное любопытство, но тетя опередила его и вступила в разговор, объясняя, что когда-то давно им довелось жить в России, что старая фрау любит все русское, как, впрочем, и они с сестрой.
Монах, слушая, внимательно смотрел на каждого из них, и Петер заметил, что в глазах его появляется что-то…
– Фрау Марта? – вдруг спросил он, обращаясь не то к старой фрау, не то к молодой.
Обе с удивлением воззрились на него. Но каково же было их изумление, когда, обернувшись на молодого человека, монах добавил вопросительно:
– Петер?
– Но откуда… – ахнула молодая фрау, а старая сильнее затрясла головой.
– Давайте пройдем в сад, там есть место, где нам никто не помешает беседовать.
Вся группа переместилась в небольшой садик с увитой плющом беседкой, где разговор принял совершенно неожиданный оборот.
– Вы очень похожи на вашу матушку, – объяснил монах молодой женщине. – Вы – Анна?
– Нет, я – Грета. Анна – моя старшая сестра.
– Богу возможно все, но впервые он посылает мне подарок в виде такой встречи. Я ведь из Любима, старший сын отца Сергия. Его вы должны помнить.
– Неужели? Очень хорошо помню ОТЦА Сергия, – оживилась женщина. – У нас в гимназии он Закон Божий преподавал. Мы, гимназистки, его обожали. А вы…
– Владимир.
– Нет, вас не помню, но хорошо помню ваших братьев. Эмили была влюблена в Алексея.
При этих словах старая фрау оживилась, дотронулась до черного рукава собеседника:
– Крошка Эмили должна приехать на днях вместе с Богданом Аполлоновичем, – пояснила она. – Петер поедет их встречать на вокзал. Ты не забыл, Петер, что на днях приезжают твои отец и сестра? Мы должны успеть вернуться в Берлин!
– Мама, мы все об этом помним, – ответила за племянника женщина.
Петер наклонился к самому лицу старой женщины и стал терпеливо ей о чем-то говорить. Она улыбалась и покачивала головой, будто бы для вида соглашаясь со сказанным, оставляя за собой право думать совсем иначе. Совсем иначе…
На вопросительный взгляд монаха Грета сказала:
– Видите, что сделали с фрау Мартой потери? Петер – сын Анны, но мама считает его своим сыном, который погиб во время нашего бегства из России. Мой племянник, конечно, похож на своего дядю, даже характером, однако это сходство лишь ранит мальчика. Он хочет жить своей жизнью, а вынужден играть роль. Что поделать, старший Петер был любимцем в семье, и мама не смогла принять его смерти, как, впрочем, и смерти папы. Когда нам сообщили о том, что папу схватили как мятежника и расстреляли, мама перестала разговаривать, а потом у нее на глазах бандиты убили Петера, это было ужасно. Ее рассудок не смог этого вместить.
Женщина приложила платок к глазам. Молодой человек поднялся, давая понять, что им пора.
– Бедная Эмили, – вздохнула фрау Грета. – Жива ли она?
– К сожалению, я тоже не имею никаких известий из России, – признался монах. – Сердце мое осталось там.
Отец Иоанн проводил семью до ворот и на прощание вложил в ладонь старой дамы маленький образок «Взыскание погибших». Фрау Марта поблагодарила и прижала образок к груди. Пока семья не скрылась за поворотом, отец Иоанн стоял и смотрел им вслед.
Мощеные улицы Карловых Вар слушали поступь кованых сапог завоевателя. Первого сентября эти сапоги ступят в Польшу, и история закрутит спираль Второй мировой войны.
А в России, за тысячи километров, там, где осталось сердце отца Иоанна, с тревогой взирали в сторону запада…
Сентябрь удивил погодой – начался сильными заморозками и дождями, в огородах померзли плети огурцов и яркие мохнатые астры. Можно было подумать, что здесь, на севере Ярославщины, уже вступила в свои права длинная мокрая осень, но детдомовский сторож Михеич утверждал обратное – осень будет сухой и теплой, поскольку дикие утки, обитающие в заводях на Обноре, не улетают, а сидят на воде даже в холодный дождь, а это верная примета, что погода продержится и тепло еще вернется.
Обитатели «Красных зорь» очень надеялись на пророчества Михеича – осенью здесь своими силами запасали дрова, собирали и сушили грибы, ходили на болото за клюквой. Детский дом, переживший пожар, переезд и очередную смену руководства, благополучно прижился на новом месте – на лесной окраине Любима. Бревенчатые строения «Красных зорь» фасадами смотрели в сторону города, а тылами выходили в лес и представляли собой нечто вроде хутора. Как шутила повариха тетя Глаша, «встали к городу передом, к лесу задом», что, впрочем, не мешало кормиться одновременно и из города, и из леса. Учиться дети ходили в городскую школу.
Михеич не обманул – после холодной серой недели вдруг, как подарок, пришло бабье лето – яркое, теплое и сухое. После учебы дети вместе с воспитателями уходили в лес, а возвращались неизменно с добычей. Грибов уродилось такое множество, что тетя Глаша едва успевала развешивать их для просушки над плитой. Каждые выходные старший отряд проводил в лесу вместе со своей воспитательницей Августиной. И в последнюю субботу сентября дети собирались идти в лес, но из города приехал лектор и всех согнали в столовую, которая теперь, если нужно, становилась и актовым залом. Лектор ждал, когда все соберутся и затихнут, просматривал бумаги, а когда начал свою лекцию, Августина его сразу узнала. Это был Лелька. Конечно, он совсем не был похож на того Лельку, что ходил за ней тенью и выступал в любительском спектакле. Из романтического юноши с копной мягких золотистых волос он превратился в мужчину с довольно заурядной внешностью. Волосы куда-то делись, оставив надо лбом внушительные залысины; некогда нежные, будто бы девичьи щеки прорезали глубокие складки.
Она не услышала, как Слепцова представила лектора аудитории, и теперь пыталась вспомнить его отчество. Да нет, она ведь и не знала никогда его отчества. И имя-то полное запомнила только благодаря ассоциации с Блоком. А то – Лелька и Лелька.
Лекция шла о международном положении. Лелька вещал о том, о чем и без того твердили все газеты – 23 августа в Москве был заключен советско-германский договор о ненападении, а несколько дней назад, 28 сентября, он был дополнен договором о дружбе и границах. Между тем германские войска уже полностью захватили Чехословакию и теперь находятся в Польше, на границе с СССР.
