— Позволь, я угадаю, — сказал он. — Вальдес только что сорвал дивный цветок невинности?
— Да, — ответила я, неудержавшись от смеха. — А откуда ты знаешь?
— Сужу по твоей реакции. Ее могло вызвать либо это место, либо эпизод на странице семьдесят три, где он «омыл ее розовый холмик своим жадным языком».
Его короткие пальцы со знанием дела пролистали страницы.
— Что?!
— Посмотри сама.
Он сунул книжку обратно мне в руки, указав на середину страницы.
О господи!
«…откинув покрывало, он склонил свою черную как смоль голову и омыл ее розовый холмик своим жадным языком. Тесса застонала и…»
У меня и самой вырвался стон.
— Ничего себе! Ты и вправду это прочитал? — спросила я, оторвав глаза от Тессы и Вальдеса.
— Ну да, — ответил он, улыбнувшись еще шире и показав крепкие белые зубы. — Два или три раза. Книжка не самая лучшая, но и не плохая.
— Лучшая? А что, есть и другие в том же роде?
— Конечно. Давай–ка посмотрим…
Он встал и начал рыться в стопке потрепанных карманных томиков.
— Нужно искать те, у которых нет обложек, — пояснил он. — Они и есть самые лучшие.
— Надо же! А я–то думала, что ты не читаешь ничего, кроме «Ланцета» и «Медицинского вестника».
— Ну конечно, после тридцати шести часов копания в людских кишках мне только и остается что читать «Методику резекции желчного пузыря», да? Как бы не так! Лучше уж я поплыву в компании с Вальдесом по Карибскому морю. Впрочем, леди Джейн, я ведь тоже думал, что ты не читаешь ничего, кроме «Нового английского медицинского журнала». Внешность обманчива, да?
— Должно быть, — сухо согласилась я. — А что это за леди Джейн?
— Так тебя называют за глаза, — пояснил он, откинувшись назад и сцепив пальцы рук на колене. — Отчасти из–за акцента, такого, будто ты только что пила чай с королевой. Ну и из–за манеры держаться и умения держать других в должных рамках. Видишь ли, ты говоришь как Уинстон Черчилль, то есть если бы Черчилль был леди, — и коллег это слегка пугает. Правда, есть в тебе кое–что еще.
Он задумчиво посмотрел на меня, раскачиваясь в своем кресле.
— Ты говоришь так, словно ожидаешь, что все будет по–твоему, а если и нет, то тебе известно почему. Где ты этому научилась?
— На войне, — сказала я, улыбнувшись его описанию.
Он поднял брови.
— В Корее?
— Нет, во время Второй мировой войны я служила медсестрой во Франции и видела там множество сестер–хозяек, которые одним взглядом обращали интернов и санитаров в желе.
Да и позже непререкаемая властность — если, конечно, она была — не раз и не два сослужила мне добрую службу, позволив поставить на место людей, наделенных куда большими полномочиями, чем сестры и интерны бостонской больницы.
Джо кивнул, обдумывая мое объяснение.
— Что ж, это логично. Я сам использовал Уолтера Кронкайта.
— Уолтера Кронкайта?
Я уставилась на него.
Он снова ухмыльнулся, показывая золотой зуб.
— А ты можешь вспомнить кого–то получше? К тому же я каждый вечер бесплатно слушал его по радио или телевидению. Развлекал таким манером свою матушку — она хотела, чтобы я стал проповедником. — Абернэти улыбнулся немного печально. — Правда, болтай я как Уолтер Кронкайт, там, где мы жили в то время, я бы не дожил до поступления в медицинскую школу.
С каждой секундой Джо Абернэти нравился мне все больше.
— Надеюсь, твоя матушка не была разочарована, когда ты решил стать врачом, а не проповедником?
— По правде говоря, я не уверен, — сказал он, все еще улыбаясь. — Когда я сказал ей об этом, она с минуту смотрела на меня, потом глубоко вздохнула и сказала: «Ну ладно, по крайней мере, ты сможешь снабжать меня по дешевке мазью от ревматизма».
Я усмехнулась.
— Знаешь, мой муж, узнав, что я собираюсь стать врачом, тоже не выказал особого энтузиазма. Он воззрился на меня, помолчал и наконец сказал, что если мне все наскучило, то можно вызваться писать письма для обитателей богадельни.
Золотисто–карие, как ириски, глаза Джо наполнились смехом.
— Ага, родные и близкие — это те люди, которые уверены, будто лучше тебя знают, что тебе нужно и на что ты годишься. «Почему бы тебе вместо этой блажи не заняться мужем и ребенком?» — спародировал он назидательный тон и погладил меня по руке. — Не переживай, рано или поздно они со всем свыкнутся. Вот меня, например, уже не спрашивают, почему я не чищу туалеты, хотя Господь создал меня именно для этого.
Потом пришла санитарка, сообщила, что мой аппендикс проснулся, и я ушла, но дружба, начавшаяся на странице сорок два, не увяла. Джо Абернэти стал одним из ближайших моих друзей, а возможно, единственным близким человеком, который действительно понимал, что я делаю и почему.
Я слабо улыбнулась, ощущая под пальцами гладкость рельефных букв на обложке. Потом снова убрала книжку в карман сиденья. Сейчас мне вовсе не хотелось отвлекаться.
В иллюминаторе можно было увидеть залитый лунным светом облачный слой, отрезавший нас от земли. Здесь, наверху, по контрасту с бесконечной суетностью жизни внизу царили безмолвие, красота и безмятежность.
У меня возникло странное ощущение, будто я нахожусь в подвешенном состоянии, неподвижная, окутанная коконом одиночества. Даже тяжелое дыхание женщины, сидевшей рядом, казалось только частью «белого шума», состоящего из тишины, прохладного шелеста кондиционера и шороха туфель стюардессы по ковровой дорожке. В то же самое время я знала, что мы неудержимо мчимся в воздухе со скоростью сотни миль в час, устремляясь к какому–то концу, и можно только надеяться, что он окажется благополучным.
В этом подвешенном состоянии я закрыла глаза, вновь возвращаясь к сложившейся ситуации. В Шотландии Роджер и Бри занимаются поисками Джейми. В Бостоне меня ждут моя работа — и Джо. А Джейми? Я попыталась отогнать эту мысль, решив не думать о нем, пока не приму решение.
Я почувствовала легкое шевеление волос, и одна прядь соскользнула мне на щеку нежно, словно любовное прикосновение. Но конечно, то был всего лишь порыв ветерка из вентиляционного отверстия над головой и игра моего воображения. Мне почудилось: застоявшиеся запахи духов и сигарет неожиданно сменились запахами шерсти и вереска.
Глава 19
ПРИЗРАК
Наконец–то я вернулась домой, на Фэйри–стрит, где я прожила с Фрэнком и Брианной почти двадцать лет. Азалии у двери еще не совсем засохли, но их листочки поникли, а иные уже опали, усыпав пропеченную солнцем клумбу. Лето выдалось жарким — других в Бостоне не бывало, — дождей не было с августа и до сих пор, хотя стояла уже середина сентября.
