ваше здоровье, Лиана, милая, будьте счастливы, — Гурам поднимает высоко бокал. — Благодарю Джабу за то, что он познакомил нас… Но и ты, Джаба, поблагодари меня за то, что я познакомил тебя с Дуданой.
— Гурам! — восклицание Дуданы раздается, как звук пощечины, она вскакивает. — Если ты не перестанешь, я уйду.
Нодар сует стакан в руку Дудане:
— Когда произносишь тост, да еще стоя, надо держать бокал в руке.
Дудана садится.
— «Второе действие. Покой Амнерис, — доносится из репродуктора. — Рабыни украшают египетскую царевну драгоценностями. Входит Аида. Мучительное подозрение с новой силой овладевает царевной Амнерис — неужели Аида тоже любит Радамеса? Сейчас она испытывает ее и, быть может, добьется признания».
Входит Нино, по пути выключает репродуктор. Радио умолкает.
— Мама, хлеб!
— Чего вы все молчите? — останавливается вдруг Нино.
— Гурам обдумывает новый тост и просил не мешать ему, — говорит Нодар.
— Я уже обдумал тост. За твое здоровье, Нодар.
— Постой, постой. Сначала дай нам выпить за Дудану.
— Поставь, пожалуйста, на стол, доченька, — Нино передает Дудане поднос с хлебом, потом кладет ей руки сзади на плечи и спрашивает: — На каком факультете учишься, милая?
— На биологическом.
— Она учится на факультете благотворительности и готовит реферат на тему: «Красивые глаза и их непроизвольное использование».
— Что с тобой сегодня, Гурам?
«Сегодня!»
— Не смейте обижать эту красавицу, я запрещаю! — говорит Нино и улыбается.
Все пьют за здоровье Нодара.
— Нодар, благодарственную!
— Уже выпил.
— До дна!
— Ты же сам сказал — надо оставить столько, чтобы ангел мог в чаше ноги омыть.
— Но не утопиться! Допей, допей до конца… Объявляю конкурс на лучший тост, — Гурам наполняет шампанским чайный стакан.
— Ну, ты, наверно, его уже обдумал!
— Обдумайте и вы.
— А какой будет приз победителю конкурса?
— Победитель получит право поцеловать, кого ему захочется.
— Я не согласна, — говорит Дудана.
— Почему ты думаешь, что победитель выберет именно тебя? — иронически говорит Гурам.
— А почему ты думаешь, что окажешься победителем? Может, я как раз и скажу самый лучший тост! Я не согласна, и Лиана тоже.
— Конкурс не состоится! — объявляет Нодар поспешно, точно боится, что ему припишут горячее желание победить в таком конкурсе.
— А из кого состояло бы жюри? — говорит Лиана. — Кто определил бы победителя?
— Тетя Нино, разумеется, — взмахивает рукой Гурам. — Ведь вы бы взялись быть судьей, правда, тетя Нино? И я уверен, что вы присудили бы первое место мне, потому что я сказал бы: друзья, за этим столом сидят две девушки и три парня, незамужние и неженатые. Да здравствуют те пять неизвестных, два парня и три девушки, которые станут нашими мужьями и женами, и да здравствует тот чудодейственный закон природы, в силу которого незнакомые между собой люди находят друг друга и вступают в вечный союз. Вот что я собирался сказать — вы ведь присудили бы мне первое место, правда, тетя Нино?
— Как знать? Надо же было бы сначала выслушать и других!
— Ну-ка, Нодар!
— Если бы конкурс не сорвался, я сказал бы…
— Ты, брат, сам и сорвал конкурс!
— Дудана его сорвала… Я сказал бы: да здравствуют те минуты, когда мы думаем о счастье других, заботимся о других, и чем больше будет таких минут, тем счастливее будет мир. Ну, каково, тетя Нино?
— Прекрасно, мой мальчик! Джаба, теперь твоя очередь, не посрами!
Джаба немедленно начал:
— Если бы конкурс не сорвался, я сказал бы, что все это глупости, товарищи, и на что нам эти выдуманные конкурсы, когда вся наша жизнь и без того есть конкурс, грандиозный конкурс, жюри которого время и сама же жизнь, и добавил бы: да здравствует это мудрое и беспристрастное жюри, да здравствуют те праведные люди и высокие цели, которые одержат победу на этом конкурсе. И еще я мог бы сказать: да здравствует солнце, оно так удивительно точно чувствует расстояние и никогда не удаляется от земли настолько, чтобы земля оледенела. Давайте же будем, точно, как солнце, чувствовать расстояние между собой.
— Тост Джабы самый лучший! — не может удержаться Дудана.
— Не жалеешь ли, что помешала конкурсу состояться? — вызывающе спрашивает ее Гурам.
— Нет… Не жалею, — Дудана быстро встает, идет к Джабе, наклоняется над ним и целует его в щеку.
— О, это уже своеволие, сорвала, восстановила, присудила…
Дудана смущается, краснеет, не знает, как поступить. В растерянности она наклоняется к Нодару и целует его тоже. Потом обходит вокруг стола и целует Гурама и Лиану.
— Справедливость как будто восстановлена, — говорит Нодар. — Но последние три премии имели целью лишь замаскировать первую и настоящую.
Улыбка скользит по губам Дуданы, но Джабе кажется, что Дудана с трудом сдерживает слезы.
«Поразительно! Что-то происходит, и я ничего не знаю, догадываюсь и стараюсь не догадаться… Как давно я не видел Дуданы! Если бы мы встретились наедине, быть может, она и дала бы мне понять… Или сказала бы напрямик, если ей есть что сказать. Мы так внезапно расстались в тот вечер… Как она мгновенно изменилась у меня на глазах… То был, наверно, первый ее поцелуй».
— А теперь за здоровье Лианы! Лиана…
— Но ведь уже пили за мое здоровье?!
«…Словно от этого поцелуя проснулся и заработал дремавший до того мотор в Дудане. Взмахнули невидимые крылья, но не было воздуха, чтобы оттолкнуться и взлететь. И Дудана убежала…»
— Почему больше никто не пришел из редакции, Джаба?
— Должно быть, не знали…
«Так это все было или я выдумываю? Что, если я сам всему причиной? У меня ведь тоже кружилась тогда голова».
— На портрете вам лет восемнадцать, тетя Нино?
— Семнадцать или восемнадцать.
— Значит, вы на этом фото моложе меня.
«Нет, так нельзя. Люблю я Дудану? Люблю, я знаю, что люблю. Что из этого следует? Я должен встать и сказать об этом прямо. Всем сказать. Что мне скрывать? Так и сделаю: встану и скажу. Но есть что-то непонятное, неуловимое… Порой оно, кажется, вот-вот сложится в мысль, мелькнет, но тут же исчезнет. Чем-то пугает меня Дудана, словно…»
— Джаба, что ты замолчал?
— Пей, друг!
— Джаба все еще думает о результатах конкурса.
«…Словно я невесть какой мудрец, прозревающий будущее, и словно я знаю, что женщина с таким голосом, такими глазами, таким телом… Обладательница этого голоса… Почему-то особенно голоса… через десять — пятнадцать лет превратится в другую, такую-то и такую-то женщину. И я больше не буду, не смогу ее любить. Почему так должно случиться? Нет, так не случится. Это просто страх, и больше ничего. Страх перед ответственностью».
Молния заглядывает в комнату, как сияющий, расшалившийся ребенок, и, словно испугавшись
