Читаем без скачивания Над Тиссой (Иллюстрации Б. Козловского) - Александр Авдеенко

Дударь молча уставился на чужого человека. Потом не спеша перевел вопросительный взгляд на дочь.

— Это Николай Григорьевич Ступак. Шофер. Будет у нас жить. Прислал инженер Борисенко.

При упоминании инженера Борисенко строгие глаза Дударя немного потеплели, но он не спешил быть гостеприимным хозяином. Снял фартук, повесил его на гвоздь, отряхнул у порога с одежды завитки стружек.

Дубашевич быстро украдкой переглянулся с молодой хозяйкой: спасай, мол, на тебя вся надежда.

— Тато, этого человека инженер Борисенко прислал, — повторила Алена. — Шофер, Николай Григорьевич Ступак.

— А!… Здравствуйте! — старик протянул Ступаку руку с темной, натруженной ладонью. — Здравствуй, Николай Григорьевич, — повторил Дударь мягче, насколько это ему позволял его грубоватый голос. — Живи, раз инженер Борисенко прислал. Такому человеку, как он, ни в чем нет отказа. Откуда прибыл, Николай Григорьевич?.

— Из Львова.

— Что ж, и родом оттуда?

— Нет, подальше, из Восточной Украины. Киевский. Днепровский водохлеб. Степняк.

— Нравится тебе наш горный край или не нравится?

— Очень нравится. Смотрю и не насмотрюсь никак. Большая наша страна, а такой край, как Закарпатье, у нас единственный.

— Ты что ж, первый раз на нашей земле?

— Бывал и раньше. В войну. — Дубашевич прикоснулся к правой стороне груди, на которой алел орден Красной Звезды. — Между прочим, вот этой звездочкой я здесь награжден. За тяжелые бои в горах.

Дубашевич, сам о том не подозревая, инстинктивно защищаясь, затронул святая святых Ивана Васильевича — его любовь к Советской Армии.

Иван Васильевич посмотрел на грудь фронтовика, на его звезду, и невольно вспомнились ему картины далекого прошлого; как жил при кровавом хортистском режиме, как издевались над ним, украинцем, в течение всей жизни чужеземные поработители и как однажды, в темную, дождливую ночь осени 1944 года, пришел конец этому порабощению: советские войска вступили на многострадальную землю Закарпатья.

— В каких горах ты воевал, Николай Григорьевич?

— В здешних. На Верховине.

— Так. может быть, ты и нас с Аленкой освобождал?

— Очень может быть! — обрадованно подхватил Дубашевич.

— Пять ночей и дней мы прятались в лесу. Пять дней и ночей мы с Аленкой ждали вас.

— Больше вы нас ждали, Иван Васильевич! — улыбнулся гость. — Тысячу лет вы жили в разлуке с Украиной. — Дубашевич с грубоватой нежностью обнял хозяина. — Навечно теперь соединились.

— Давай бог, давай бог…

— На бога, папаша, надейся, но и сам не плошай.

— Это тоже верно, сынок. Ну, пойдем, покажу твое жилье.

Поднялись наверх, в небольшую мансардную комнатенку. И здесь были гладко строганное, скобленое, мытое-перемытое дерево, чистота и свежесть. На окне белела холщовая вышитая занавеска. На полу — шерстяные домотканные дорожки. Матрац закрыт толстой, желтой, пропитанной насквозь травяной краской полстью. В углу — фаянсовый таз и фаянсовый кувшин. На деревянном колышке — белоснежное, расшитое петухами полотенце.

— Вот, — объявил хозяин, — живи, Николай Григорьевич, и здравствуй.

— Постараюсь выполнить и перевыполнить ваше доброе пожелание. — Дубашевич с деланным восторгом огляделся вокруг. — Значит, с новосельем вас, товарищ Ступак! Не мешало бы по этому случаю выпить по чарке. — Он достал из чемодана бутылку водки, ловко хлопнул по донышку, выбил пробку, в одно мгновение разлил спиртное по карманным алюминиевым стаканчикам. — Особая горькая. Пятьдесят восемь градусов. За ваша здоровье, Иван Васильевич! Берите скорее свою порцию.

Хозяин отрицательно покачал головой.

— Нет, Микола, у нас так не положено. Тут не забегаловка, а дом Ивана Дударя. Вот вернется муж Алены со службы, сядем все за стол и выпьем, кто охотник на это зелье. Убери свою особую горькую.

— Можно и так. Фундаментально, конечно, выпить приятнее.

Дубашевич спрятал бутылку в чемодан и достал оттуда узкую, с нарядной крышкой картонную коробку. Глядя на почерневшую от старости трубку путевого обходчика, он сказал:

— Иван Васильевич, пора вам поменять свой курительный агрегат. — Он вручил хозяину коробку. — Для себя покупал, но вам эта люлька будет больше к лицу. Курите на здоровье.

Дударь снял с коробки яркую, расписную крышку и увидел великолепную трубку, обложенную цветной ватой и упакованную в целофан.

— Вот это подарок! Спасибо! Добра люлька.

— Сделана по особому заказу. Высший сорт.

— Спасибо! Спасибо! — Дударь залюбовался трубкой.

— Кури, батько, а я освежусь.

Дубашевич разделся до пояса, налил в таз воды, начал мыться.

— Ну, освежайся, — сказал хозяин, а я пойду себе. Бувай.

— Всего доброго, Иван Васильевич.

Дударь вышел, продолжая любоваться невиданной трубкой. Он спустился вниз, в горницу, чтобы похвастать перед Аленой подарком, и тут наткнулся на коричневый пиджак квартиранта, висевший в углу, на деревянном колышке. «Надо отнести наверх», — подумал Иван Васильевич.

Снимая с вешалки суконный, на полутеплой подкладке пиджак, Дударь обратил внимание на пуговицы. Сделал он это несознательно, механически, но, увидев пуговицы, уже не мог оторвать от них глаз. Вот они, все восемь штук, были точно такие же, как и та, которую он нашел несколько дней назад невдалеке от границы, — пластмассовые, табачного цвета. Все пуговицы, сколько их должно быть на пиджаке, оказались на месте, все пришиты желтыми нитками. Все, кроме одной. Эта пуговица, третья сверху, прикреплена наскоро, неумело, мужской рукой, черной ниткой.

Дударь достал из кармана своей форменной тужурки пластмассовую, табачного цвета пуговицу. Да, она была точно такой же, как и те, что пришиты к пиджаку квартиранта. На ней даже остались желтые фабричные нитки, точно такие, какими капитально пришиты семь других пуговиц. Дударь нашел ее в лесу, примыкавшем к железной дороге. В том самом лесу, где Иван Васильевич был как дома. Он точно знал, на каком дереве обломана ветка, на каком стволе ободрана кора, как стелется мох и лиственная подстилка, примяты ли они были зверем или охотником. Все лесные тропинки были ему известны, как извилины на собственной ладони. Новая обломанная ветка появится на тропинке, обгоревшая спичка, недокурок сигареты или клочок бумажки — все увидит Иван Васильевич и не успокоится до тех пор, пока не выяснит, кто проходил по его владениям и зачем. Не зря Дударя называли нештатным пограничником. В лесу, невдалеке от своего дома, на вероятном пути нарушителей границы, он оборудовал разного рода простейшие ловушки.

Нарушитель, оторвавшись от границы, идет обычно с меньшей осторожностью, чем в погранзоне, не ждет никаких пограничных сюрпризов. Дударь хорошо знал эта повадки лазутчиков. Он так расчетливо расположил свой ловушки, что нарушитель никак не мог миновать их. Они были очень нехитрыми, но тем не менее действенными. Был случай, когда бывалый лазутчик, переходивший границу, темной ночью задел ногой тонкую проволоку, протянутую от дерева к дереву, поперек открытого оврага, соединявшего две части леса. К концу проволоки был прикреплен звонок, обыкновенный звонок, какой вешают в Закарпатье корове на шею. Он находился у изголовья постели Дударя и просигналил ему среди ночи о том, что в лесу появился чужой человек. Триста дней эта сигнальная проволока молчала, а на триста первый заговорила. В другой раз в яму, вырытую Дударем на важной тропинке и прикрытую валежником и мхом, попался преступник, пытавшийся скрыться за границей.

Дом Ивана Васильевича Дударя пограничники называли второй своей заставой, а самого Дударя — главным часовым второй границы, охраняемой местным населением.

Естественно, что следопыт, пограничник Дударь не мог не увидеть пуговицу, потерянную кем-то на опушке леса, не мог не встревожиться, откуда она взялась.

В горницу вошла Алена. Иван Васильевич накинул на плечи дочери пиджак квартиранта:

— Отнеси постояльцу его добро, и я… пойду к Андрею.

— Что случилось, тато?

— Потом узнаешь. Смотри тут! — шепнул он и вышел.

Через полчаса он был перед воротами заставы, вызвал через часового старшину Смолярчука, рассказал ему о своем госте и пуговице. Смолярчук сейчас же повел лесника к капитану Шапошникову.

Так была пробита первая брешь к хитроумной комбинации «Бизона».

Зубавин и Шатров единодушно решили не арестовывать нарушителя границы, скрывавшегося под маской шофера Ступака. Это успеется. Надо было установить, с кем он связан и кто он такой: рядовой исполнитель операции «Горная весна» или ее атаман, резидент.

На другой день шофер Ступак проснулся рано. Помылся, оделся и, напевая вполголоса и одновременно прислушиваясь, не донесется ли откуда-нибудь голос Алены, неторопливо спустился вниз, вышел на солнечное крылечко. Густая, прохладная тень леса покрывала почти весь двор. Трава блестела росой. Со всех сторон доносился птичий утренний гомон.