А всё-таки как ему трудно, как противно играть эту комедию! Поймёт ли кто-нибудь чувства, которые испытывает он, сидя в этой комнате? Влюблённый жених, готовый задушить свою садистку-невесту. Постороннему человеку настоящим парадоксом покажется то, что Генрих теперь переживает. Действительно, как нелепо всё выглядит со стороны. За то, что он рассекретил подземный завод, ему, например, присвоили звание капитана Советской Армии и наградили орденом Красного Знамени. Он получил благодарность за то, что узнал назначение танков «Голиаф». И никто не поверит, что на выполнение этих заданий он потратил значительно меньше душевных сил, чем на своё «сватовство». Оно нужно, даже необходимо для лучшей конспирации, но от этого не менее постыло. И если ему когда-нибудь придётся рассказывать о своих поездках в Мюнхен, слушатели будут посмеиваться, считая это сватовство пикантной подробностью его биографии, и только. А эта «подробность» выматывает у него массу сил. Лучше выдержать три допроса Лемке, чем провести один день в обществе Лоры.
— Генрих, мальчик мой! — Бертгольд тихонько приоткрыл дверь и вошёл в комнату. — Мне не менее тяжело, чем тебе, но, как видишь, я держу себя в руках. Успокойся, своим волнением ты только ухудшишь состояние Лоры. Она, бедняжка, и так целые дни плачет. И потом — я отомстил за Лорхен. Те, кто поднял на неё руку, заплатили за это жизнью! «Отомстил за Лорхен! А кто же отомстит за этих белорусских девушек?!»
На столе зазвонил телефон, и Бертгольд снял трубку.
— Да, генерал-майор Бертгольд!.. Что?
Бертгольд бросил трубку, даже не опустив её на рычаг, и побежал к радиоприёмнику. Пальцы его так дрожали, что он с трудом смог настроиться на нужную волну. А когда настроился, до слуха долетел лишь обрывок фразы:
«… во всей Германии объявляется траур по вашим воинам, погибшим под Сталинградом».
Генрих сидел, боясь шелохнуться. Ему казалось: сделай он малейшее движение, и буйный поток радости прорвётся и затопит все вокруг. Бертгольд слушал молча, опустив голову. Передача закончилась. Полились звуки траурного марша. Генрих поднялся и склонил голову, как это сделал Бертгольд.
Траурная пауза длилась долго, и Генрих успел взять себя в руки. Армии Паулюса больше не существует! Перед этой радостью меркнут все его трудности, все личное кажется мелким. Когда звуки траурного марша смолкли, генерал-майор взял Генриха под руку.
— Пойдём ко мне, нам надо поговорить…
Не ожидая ответа своего будущего зятя, Бертгольд направился в кабинет, большую угловую комнату, окнами выходившую в сад и на улицу.
Закурив, оба присели к столу и долго молча курили. Молчание прервал Бертгольд.
— Что ты думаешь обо всём этом, Генрих?
— Я понимаю, отец, вам интересно проверить, как быстро я ориентируюсь в событиях? Но я так взволнован этой неожиданностью, что просто не могу собраться с мыслями.
Бертгольд поднялся и заходил до кабинету из угла в угол.
— Неожиданность! В том-то и дело, что ничего неожиданного нет. Когда я четыре дня назад выезжал сюда, в штаб-квартире уже знали, что это произойдёт…
— И не приняли мер, чтобы…
— Из сводок ты должен знать, что меры были приняты. Не одна дивизия наших отборных войск полегла у Волги, стараясь пробиться к окружённым. В том-то и дело, мой мальчик, что война вступила в ту фазу, когда не мы, а противник навязывает нам бой, и тогда, когда это ему выгодно… Но беда не только в этом. В моих руках вся армейская агентура, и я, вероятно, больше, чем кто-либо другой, знаю настроение солдат, офицеров и высшего командования. Хуже всего то, что с каждым днём слабеет вера в нашу победу.
— Неужели есть такие?..
— И много! Очень много. Особенно среди солдат и старых генералов! О, эти старые генералы! Они ещё получат своё от нас… Кое-кто из них высказывает недовольство, находит ошибки в стратегии фюрера.
— Даже говорят об этом?
— Конечно, не открыто! Но такие разговоры есть…
Генерал остановился у окна и задумчиво смотрел, как медленно кружатся в воздухе лёгкие снежинки.
— А что ты будешь делать, Генрих, если, скажем, война кончится поражением Германии? — неожиданно спросил он.
— В моём пистолете найдётся последняя пуля для меня самого!
— Дурак! Прости за грубость, но отец иногда может не выбирать выражения. Пистолет… пуля… Даже думать не смей обо всех этих романтических бреднях. Я не представлял, что этот разговор так пессимистически повлияет на тебя… вызовет, я бы сказал, нездоровую реакцию.
«Хватил через край!» — подумал Генрих
— О, как я рад, что именно в эту тяжёлую минуту рядом со мной вы, с вашим умом, опытом, умением предвидеть будущее… Обещаю слушаться ваших советов всегда и во всём!
Бертгольд самодовольно улыбнулся.
— Рассудительная старость, Генрих, всегда видит значительно дальше горячей молодости! Я счастлив, что ты прислушиваешься к голосу разума, доверяешь моему опыту. И, поверь мне, этот разговор я начал вовсе не для того, чтобы омрачить твои перспективы на будущее. Как раз наоборот — я хочу расширить перед тобой горизонт. Да, под Сталинградом нас побили, авторитет нашей армии, нашего командования пошатнулся. Но уверяю тебя, что это ещё не конец и даже не начало конца. Наш генштаб сейчас лихорадочно разрабатывает, операцию, которая вернёт вермахту славу непобедимой армии. Ещё рано говорить, в чём заключатся эта операция, но я уверен — большевики почувствуют силу наших ударов, и их временный успех померкнет перед славой наших новых побед!
— Но наши армии каждый день отступают…
— Возможно, будут отступать и впредь. Для осуществления грандиозных планов нужно время. И русские дорого заплатят за наше отступление. Ты знаешь, какое поручение выполняет сейчас твой отец?
— С большим интересом послушаю.
— Мне не просто дан отпуск по семейным делам. Через неделю я должен представить план мероприятий, к которым мы прибегнем на русской территории, перед тем как наши войска отступят. Вечером я тебя познакомлю с этим планом. Я готовлю русским отличные сюрпризы! Не города и села найдут они после нас, а сплошные руины, пустыню! О, это не будут обычные пепелища, остающиеся после войны. Нет, я запланировал нечто более грандиозное! Специальные команды подрывников, поджигателей будут действовать по детально разработанным инструкциям, уничтожая во время отступления буквально все: заводы, дома, водокачки, электростанции, мосты, посевы, сады. Населению негде будет прятаться, наиболее работоспособную часть его мы вывезем для работы на наших заводах, фабриках и полях, а остальных просто уничтожим. Пусть вражеская армия попробует двигаться вперёд при этих условиях. Пусть попробует возродить жизнь на голом, безлюдном месте!
