слишком академична. Университеты, рассадники радикальных мечтаний, были за кадетов. То есть профессора, не студенты. Молодежи у нас почти не было. Многие кадетские профессора пользовались исключительной популярностью, но студенты в профессорскую партию не шли. Только в немногих высших школах были студенческие кадетские группы. Студенту надо было иметь много мужества, чтобы в студенческой среде проповедовать кадетизм. Для молодежи мы были слишком умеренны. Те из них, в ком был политический темперамент, гораздо охотнее шли за социалистами, надеялись при помощи социальной революции сразу излечить все язвы человеческого общества. Но молодежь одобряла в кадетах их непримиримость. Самодержавие и после Октябрьского манифеста полагалось считать деспотическим и ненавистным. Поэтому полагалось шумно, откровенно презирать политических деятелей, которые были правее кадетов и от сотрудничества с правительством не отказывались.
Другое дело кадеты. С ними можно, должно спорить. На митингах их надо громить как буржуев, но с ними нельзя не считаться, к ним надо прислушиваться, позволяется и заслушиваться их блестящих ораторов. За кадетами был авторитет пионеров, которым история поручила ввести в России парламентские идеи, порядки, приличия. Читающая Россия разных оттенков политической мысли за ними следила с интересом и одобрением. Кадеты закрепляли устой новой гражданственности, освещали деятельность нового представительного строя.
Партийная организация и работа была хорошо налажена, но влиятельной прессы, отвечающей авторитету партии, создать кадетам не удалось. У ЦК не было своей газеты. Одно время выходил «Еженедельник партии Народной Свободы», но его запретили. Московские «Русские Ведомости» по духу и по составу сотрудников почти сливались с кадетами, но эта старинная, влиятельная газета партийным указкам не подчинялась. В провинции очень многие газеты нас поддерживали, но это тоже не были партийные органы.
Неофициальным центром кадетской публицистики была издававшаяся в Петербурге газета «Речь». Она была независима от ЦК, но это был наиболее показательный кадетский орган, уже благодаря тому, что во главе его стоял лидер партии П. Н. Милюков. Соредактором его был другой член ЦК – И. В. Гессен. Он выдвинулся во время Освободительного движения как один из редакторов «Права» и перенес свой редакторский опыт в «Речь». Гессен был еврей, адвокат с хорошей практикой, человек умный, живой, способный, доброжелательный. Все качества для редактора полезные, но недостаточные. Он, как и Милюков, не был талантливым журналистом, хотя работал много и газету любил. Без него, может быть, и «Речи» не было бы. Вместе с А. И. Каминкой он достал для газеты деньги, кажется, от Азовско-Донского банка, где директором был другой Каминка. Главным пайщиком был богатый инженер Бак, тоже еврей. «Речь» вообще считалась еврейской газетой, и это не способствовало ее успеху. Среди сотрудников действительно было немало евреев.
Но по духу «Речь» была не еврейской, а русской газетой. Она отстаивала интересы России, включая и еврейское равноправие. Оно было обязательным пунктом в программе всех оппозиционных партий, не потому, что так хотели евреи, а потому, что этого требовало чувство справедливости и интересы государства. Милюков не был ни евреем, ни еврейским наймитом, как его грубо называли правые. Его вообще нельзя было ни нанять, ни подкупить. Его можно было заласкать, облестить. Но это уже другое дело, другой подход.
Сначала два редактора работали очень дружно. Практичный, но и сентиментальный Иосиф Владимирович был трогательно влюблен в Павла Николаевича, смотрел ему в глаза, весь расплывался, произнося это магическое имя – Павел Николаевич. Потом остыл. Раз с кривой усмешкой Гессен сказал мне:
– Знаете, что за человек Милюков? Вот мы годами работаем вместе, а если я буду ему не нужен, он будет каждый день проходить мимо моего дома и даже не спросит, жив я или умер?
Под конец они совсем разошлись. Не знаю из-за чего. Газету они продолжали редактировать сообща. В ночной редакции, составляя номер, они сидели друг против друга за одним столом. Но не разговаривали, может быть, даже не здоровались.
Газета велась скучно, бледно, в ней не хватало занимательности, жизни. Милюков придавал значение только своим передовым, где добросовестно анализировал шахматные ходы думской политики и международного положения. Другие отделы его не интересовали. У него не было газетного нюха, да и публицистического таланта не было, этих двух свойств, которые помогли Суворину сделать из «Нового Времени» одну из лучших русских газет. В «Новом Времени», при всей неправильности направления, была газетная яркость, живость, была информация, чувствовался пульс жизни, были талантливые сотрудники – Меньшиков, Розанов, Чехов, сам Суворин. Руководители «Речи» талантов не искали, ими не интересовались, не понимали, зачем они нужны в газете? Довольно того, что «Речь» твердо стоит на принципиальной точке зрения. Но упрямые читатели, даже из числа добросовестных либералов, искали в газете не только политических аргументов и наставлений, но сведений и занимательности. Читатель очень уважал кадетов, но пятачки свои нес в «Новое Время», в «Биржевку» или в одну из левых газет, которые то появлялись, то запрещались.
Одно время я довольно часто писала в «Речи», потом реже, но все-таки давала им то статьи, то рассказы и в редакции была своим человеком. Профессиональной, тем более финансовой пользы от этого было мало, но для общественной деятельности связь с газетой необходима.
Кроме того, на моей ответственности была другая, уже чисто партийная газетная работа. ЦК поручил мне организовать и вести кадетское бюро печати. Это бюро дало повод крайним правым напечатать в «Русском Знамени», что я продалась «жидам», от которых получила большие деньги для юдофильской пропаганды в провинциальной печати. Насколько помню, мы не разослали ни одной статьи по еврейскому вопросу, просто потому, что не было в то время для них повода. Но у крайних правых была скверная привычка все объяснять денежными интересами противников, всех обвинять в продажности. На самом деле для начала князь Павел Дмитриевич Долгоруков дал мне, по настоянию ЦК, 100 рублей, да и то не очень охотно. Вот с этим основным капиталом я и повела наше бюро.
Работа моя сводилась к тому, что я циркулярно рассылала из Петербурга в провинциальные газеты статьи по разным вопросам. Изредка их писали партийные генералы, чаще рядовые члены партии, или беспартийные журналисты. Это был трудолюбивый, но тихий уголок моей шумной партийной жизни. Но как один из способов распыления либеральных идей по огромной империи бюро было полезной выдумкой, и я бессменно и охотно им руководила несколько лет, до самой войны 1914 года.
Мне жизнь в партии очень много давала. Она раздвигала горизонт, приучала к ответственности, дисциплинированной работе. Приучала действовать сомкнутым строем. Много времени, внимания, сил отнимала партия, но и вознаграждала щедро. Свое место в партии я нашла, и нашла его по-женски, не подражая мужчинам. Когда надо было выяснять новые настроения, новые повороты в общественном или хотя бы только кадетском мнении, я чувствовала под собой твердую почву. Иногда догадкой, чутьем, пристальным вниманием к людям я схватывала больше, чем мои ученые товарищи, особенно больше, чем Милюков. Оттого во фракции и в ЦК, если случались споры, мне чаще всего приходилось спорить с ним. Я была своего рода enfant terrible[15], хотя из ребячества давно вышла. Но в то время как в партии, отчасти и вне ее, Милюков становился чем-то вроде старейшины оппозиционного конклава, я все пристальнее вглядывалась в него, все чаще сомневалась, да такой ли нам нужен лидер? Это было неприятное сомнение, но оно закрепляло мою самостоятельность, от природы немалую.
Случалось, что молодые депутаты, которые относились к Милюкову как студенты к профессору, просили меня:
– Ариадна Владимировна, скажите Милюкову…
Я смеялась, отбивалась:
– Вот выдумали. Что вы, маленькие? Скажите ему сами.
– Да нет, скажите вы. Вы женщина, он вас легче выслушает…
Действительно, выслушивал он меня довольно терпеливо. У него вообще в ЦК не было диктаторских замашек. Среди нас он был только первый между равными. Хотя почет и власть очень любил, любил быть на виду. Этого всю жизнь искал. Но прирожденной властности в нем не было. Его пухлая ладонь пожимала руку
