не лучше, чем у нас.
– Земля-то у них не лучше, да башка лучше работает, – задорно говорил молодой агроном-инструктор.
Но русская башка тоже уже заработала. Мужики поняли, что каждый мешок удобрения, каждая мера хороших семян сторицей вознаграждает их за работу и расходы. Понемногу сдвигалось с мертвой точки мужицкое хозяйство, а с ним и все мужицкое царство. Деревня начала просыпаться. И мой отец был одним из тех многих русских просвещенных людей, которые это пробуждение приветствовали, ему способствовали. В мае 1912 года он скончался. Его работа помещика и общественного деятеля естественно, сама собой, перешла к жившему с ним сыну, Аркадию. Так на Вергеже, вопреки всем шквалам, вопреки, казалось бы, непримиримым политическим расхождениям во взглядах отца и сына, жизнь утверждала ту семейную преемственность, на которой строилось тысячелетнее существование России. И это несмотря на то, что в Аркадии не было ни папиной энергии, ни его потребности действовать. Все свое время и внимание он отдавал разрастающемуся вергежскому хозяйству. Дом и сад по-прежнему вела мама, но все остальное – поля, покосы, скотный двор, лесные заготовки – все было под надзором Аркадия. Это произошло постепенно. Он сам не заметил, как втянулся в хозяйство, как полюбил землю отцов, он изучил особенности и свойства каждого тырковского поля и лужка, каждой дойной коровы. Целые дни проводил в полях. Иногда брал с собой лопату, чтобы собственноручно поправить канаву, ездил на косилке или конных граблях, возвращался домой весь выпачканный в земле, к обеду опаздывал, ворчал, что ему надоело возиться с навозом, с глупыми рабочими, но на самом деле с каждым годом все больше сживался с обязанностями помещика. Тем более что в имении, как и в деревнях кругом, усилия не пропадали даром. Аркадия тешило также, что росла хозяйственная слава Вергежи. К нам привозили экскурсантов-школьников из агрономических училищ, чтобы показать им одно из лучших хозяйств в уезде. Брат не без гордости водил их по своим полям.
А тут еще к нему потянулась крестьянская молодежь, увлеченная кооперацией. Около него собралось целое гнездо. Не совсем около. Движение шло не с нашего берега, не от ближайших к нам деревень, населенных потомками бывших крепостных, а с противоположного, правого берега Волхова, где жили несравненно более зажиточные и хозяйственные потомки аракчеевских военных поселенцев. Они были бойчее, свободнее, предприимчивее, зажиточнее наших.
Одним из зачинателей маслодельной артели и кооперативных лавок, с которых началось движение, был молодой крестьянин села Высокое, Яков Иваныч. Его отец, рыжебородый Иван Иваныч, принадлежал к деревенской знати. Одно время был старшиной. Он еще помнил аракчеевские времена. Хороший рассказчик, он попал под перо Глеба Успенского, который одно лето жил с семьей у него на даче. Когда Иван Иваныч бывал на Вергеже, мы приставали к нему с расспросами о старых временах. Он сначала отделывался шутками и прибаутками, выпивал не спеша несколько чашек горячего чая с вареньем, опрокидывал последнюю чашку кверху дном в знак того, что больше не хочет, клал на донышко огрызок сахару, расправлял пышную седую бороду и, оглядывая маленькими, лукавыми глазками длинный столовый стол, говорил:
– А что мне рассказывать? Ведь если скажу, что при Аракчееве не худо было, не поверите? Я Глебу Иванычу сказал, так он даже рассердился. А я не врал, правду говорил. Порядку тогда учили. И у всех все, что на потребу, было. А что драли, так велика беда? С народом без строгости никак невозможно.
Он смеялся себе в бороду. Умный мужик знал, что тырковское семейство ни дранья, ни строгостей не любит.
Его сын, Яков Иванович, младший из 15 детей, которых Иван Иваныч прижил от двух жен, был мягче, менее уверенный, чем его отец. А хозяйственность, деловитость он от него перенял. Качества для кооператора ценные. Тем более что в этом широкоплечем, круглолицем, медлительном парне они совмещались с добрым запасом идеализма.
Наши кооператоры, во всяком случае их вожаки, были идеалисты. Для них кооперация была орудием воспитания общественных навыков и способом поднять уровень народной жизни. О служении народу они не говорили. Они сами были народ. Но с народниками у них была преемственная связь, и не случайно они, с первых же шагов, обратились к Аркадию Тыркову. Для них он был не сын крупного помещика, а старый революционер, пострадавший за то, что хотел добыть народу землю и волю. Они приходили к нему за советом, как ученики к любимому учителю, прислушивались к каждому его слову, окружали его трогательной преданностью. Эта крестьянская молодежь, сама по себе нереволюционная, потянулась к нему, благодаря его революционному прошлому. Он их не искал, ни о каком влиянии не думал. Это было не в его характере. Но когда они сами к нему пришли, он встретил их приветливо, готов был помогать, давать советы, вместе с ними думать. Их привлекало своеобразное обаяние, исходившее от моего замкнутого брата, который, несмотря на небрежную манеру одеваться и на неприхотливую простоту жизни, оставался барином. Подкупала кооператоров и его артистичность. После длинного, неторопливого, подробного обсуждения, как выгоднее продавать артельное масло, откуда выписать селедки для кооперативной лавки, какой кредит просить для расширения дела, Аркадий вставал от чайного стола, за которым на Вергеже шли все разговоры, садился за рояль и играл Шопена. Широкое лицо Якова Иваныча расплывалось счастливой улыбкой. Он весь замирал. Концертанты были бы довольны, если бы их так всегда слушали, как этот крестьянский сын, никогда раньше не бывавший на концертах, слушал моего брата.
Заправилой их кружка был Ивлев, из села Городено, верстах в десяти от нас. Там в детстве жила моя мать, так как ее отец командовал военными поселенцами, дедами наших кооператоров. Мама с интересом расспрашивала Ивлева о своих сверстницах, которые, как и она сама, уже стали бабушками, посылала им через него поклоны. Ивлев был хороший собеседник, более бойкий и словоохотливый, чем Яков Иваныч. В нем было больше размаха, больше честолюбия, которого тот был лишен. И политически Ивлев был острее, кажется он был социалист-революционер, – но об этом помалкивал, не хотел вредить своей кооперативной работе, ради которой ему приходилось ходить по правительственным учреждениям и поддерживать отношения с чиновниками.
Настойчивый и выдержанный, он быстро закрепил за собой заслуженную славу дельного работника, на которого можно положиться. Несмотря на его молодость, с ним считались. Когда он у нас, на Вергеже, встречался с новыми людьми, особенно с теми, чьи имена мелькали в газетах, его самолюбие настораживалось. Недочеты своего образования он знал, но не хотел, чтобы их замечали другие. Мы познакомили его с перводумцем И. В. Жилкиным. Я с удивлением заметила, что Ивлев больше чуждается популярного лидера популярной Трудовой группы, чем меня, кадетки. Ивлев не знал, что Жилкин самоучка и в школьном учении пошел дальше его. Ему в Жилкине почудилось какое-то сознание своего превосходства, и он сразу съежился. Совершенно напрасно. В Жилкине не было демагогического чванства, которым был полон Аладьин. Быть может, Ивлева обманул высокий рост Жилкина. У сенбернаров бывает очень величественный вид, хотя на самом деле они предобродушные.
Как и все его товарищи, Ивлев из всей нашей семьи выделил Аркадия. В том, как они прислушивались к его словам и к его музыке, было подкупающее признание его умственного, культурного и морального старшинства. Аркадию его дружба с новой крестьянской интеллигенцией давала, пожалуй, больше, чем его встречи в моей петербургской квартире с видными писателями и политиками. Кооператоры развивались и зрели на его глазах, при его помощи. Это всегда сближает.
На Ивлева очень сильное впечатление произвела поездка в Чехию, где он провел полгода. Крестьянам ездить за границу не приходилось. Если попадали, то разве во время войны. Это было барское, дорогое развлечение. Ивлев попал в Чехию через общество «Зерно». Насколько я помню, его организовал Шарапов, правый земец, который много писал о поднятии производительности крестьянского хозяйства. Он считал, что необходимо знакомить крестьян с тем, как ведется за границей небольшое крестьянское хозяйство. «Зерно» стало устраивать групповые поездки деревенской молодежи в славянские земли, главным образом
