его недавно делали».
Но когда все кончилось, он так и не стал проверять.
Похоронили Любу рядом с матерью, в той же могиле, где упокоились некогда ее дед, академик Венцлавский, и бабушка Ида Густавовна.
Помнилось, что рядом с ним у разверстого гроба стоял Егор, а дальше: Кирилл и (вдруг!) Эдик.
И Ангелина.
И Юля Морошкина.
И, как ни странно, трезвая и строгая Лиля (вдова Пита).
И Ульянов.
И его родители, мама и папа.
Антон спросил у Эдика:
– Ты как здесь?
– Прилетел. Специально тебя поддержать.
– Где остановился?
– В гостинице «Россия».
– С ума сошел! Сегодня же перебирайся к нам.
Вечером, после поминок, они с Кириллом и Эдиком (он не помнил как) оказались у него в квартире на «Войковской», и там долго сидели вчетвером (со студентом Егорушкой).
Поутру Антон проснулся – в одежде, поперек неразобранной супружеской кровати – и подумал, что его жизнь тоже кончена.
Хмурый осенний денек проникал из-за не завешенных гардин.
Непонятно зачем, жить надо было продолжать.
Эпилог
Прошло 25 лет. Наши дни. 2025 год, июнь
Антон ехал к Кириллу через все Подмосковье.
Навигатор подсказывал, что на полчаса быстрее получится по МКАД или по хорде, но Антон не выбрал путь сквозь столицу. Бог его знает, как выйдет, если через центр. В любой момент после любой аварии пробка может собраться, или навигаторы опять отключат. А огородами хоть и дольше, но спокойней.
Дача у него была у Сергиева Посада, а у Кирки – в Тарусе. Не ближний свет, навигатор показывал почти три сотни «кэмэ». Зато есть время подумать, повспоминать.
Ровно полвека тому назад зашли они в кафе «Московское» на улице Горького, чтобы праздновать Киркин день рождения. Тогда не называли: «днюха», тогда не сокращали: «ДР». Иногда говорили: «день варенья», цитируя мультик. Или, с англиканской манией тех времен именовали: «бёздэй». Тогда пятнадцатилетие Кирилла они праздновали вчетвером: с Эдиком и Питом.
Пита давно нет на этом свете.
Эдик далече – впрочем, сегодня договорились, что он выйдет на связь, подключится по видеоканалу, и они поболтают… И, может, тот день вспомнят. Когда они, с пробивающимися усиками, сидели на антресолях кафе «Московское», распивая ситро в стаканах тонкого стекла и поглощая многоэтажное мороженое в алюминиевых креманках.
Пит тогда, как всегда, рубал, со скоростью бульдозера – умял свою порцию в три секунды, сыто проговорил: «Ай эм фёст». Как всегда, Кир был второй, Тоша – третий, а Эдик дополз к финишу последний. И они снова чокнулись «ситро» и поехали на Белорусский вокзал, а потом в стройотряд, в лагерь в Немчиновку.
И потом как-то незаметно выросли.
И так же незаметно жизнь прошла.
Некогда, когда социализм крахнулся, году в девяносто втором, умник Фукуяма написал про конец истории. Дескать, человечество достигло пика и ничего интересного больше не произойдет. Ошибался, конечно, философ.
Но вот в его, Антоновой жизни конец истории наступил тогда, четверть века назад, в самом конце девяностых. Когда ушла Люба. Когда Кирка написал свой первый сценарий и впервые снялся в кино. И с тех пор ничего кардинального не произошло. Ничего особо нового. Все – продолжение того, что к двухтысячному году сложилось.
Как отец Антона рассказывал про свою работу? Ракета, говорил он, деятельной жизнью живет первые семнадцать, что ли, минут – или сколько там проходит до выхода на орбиту. В это время все определяется. Ревут двигатели, пластают перегрузки. Отлетают опустошенные первая, вторая ступень. И все решается: выйдет корабль на орбиту, нет? И какой она будет? Заданной? Высокой или низкой? Или спутник рухнет где-нибудь в пустынях Казахстана, или в сибирских лесах, или в Тихом океане?
Потом, когда тебя запустили, почти ничего нельзя изменить. Только летишь и смотришь по сторонам, поедаешь космическую пищу и ставишь эксперименты в интересах народного хозяйства. Слегка скорректировать орбиту можно, маневренные двигатели имеются: на пару километров подняться выше, на пару – спуститься ниже. Но по большому счету ничего изменить нельзя. Нельзя, к примеру, взять и улететь на Марс. Или раздумать кружиться вокруг Земли и вдруг приводниться в Атлантике. Нет, будь добр: лети своим путем – пока Господь не приберет, не скажет: «Готовьтесь войти в плотные слои атмосферы».
Так у него, Антона, получилось. Да так и у Кирилла. И у Эдика. У всех, кого он знает. Все, что он сделал за прошедшие двадцать пять лет двадцать первого века, – это совершенствование того, чего добился за первое свое тридцатилетие. Где-то тонкой наждачной шкуркой прошелся, где-то пыль смахнул, где-то блестящие детали начистил зубной пастой (как они с Киркой на военных сборах по вечерам надраивали пряжки своих ремней со звездой).
Эти годы стали временем сбора урожая. Российско-турецкая клиника «Кавитация» существует, да как. Двадцать семь филиалов в разных городах страны и мира. Ульянов там рулит, а Тоша главным образом дивиденды, как собственник, получает – тем и живет, не на пенсию же, которую ему назначили, и не на профессорскую должность на кафедре.
А протоколы лечения рака с помощью его прибора давно стали общим местом. Его метод так долго применяют, что иным кажется, что он существовал всегда. Антону и «государыню», то есть Государственную премию, за него дали – вместе с семью другими лауреатами, включая врачей и директора из НИО, и Ульянова. Где-то в начале десятых годов это случилось.
Вот с личным у Антона больше не сложилось. Или, как он сам говорил, намеренно коверкая язык и тем скрывая смущение: «Не склалось». Никого после Любы не нашлось такой, чтоб замерло в груди и не хотелось отходить от нее и делать глупости, совершать разные безумства. Хотя женщины в его жизни, конечно, были. С кем-то они три года прожили, с кем-то – пять. Да только все равно: если нет любви, лучше встать, собрать чемоданчик и уйти.
И ребенок всего один: Егорушка. И никого больше. Поэтому очень хорошо, что Люба тогда настояла, и Егор носит с двухтысячного года фамилию Рябинский, продолжает династию. А у сына в семье теперь две дочки растут, внучки Антоновы: вот выйдут замуж, перепишутся на имя супружников, растворится фамилия Рябинских в веках.
Хорошо Кириллу! У него наследников целых четверо: взрослая Мария от Маринки – это раз. Потом двое сыновей от Ангелины, Марк и Павел, погодки, двадцати и девятнадцати лет. Зашибись, что парни. Фамилию Кравцовых поддержат. (Отец Кирки, полковник, умер в начале века, вскоре за ним и мама последовала.)
На погодках Кир не остановился. В середине десятых, году в четырнадцатом, они
