Кроме того, Майкл почувствовал чисто щенячью потребность в обществе, такую же сильную, как недавняя потребность в одиночестве и покое. Он вышел в коридор и был несказанно рад наткнуться там на одного из братьев.
— Привет!
— О! Привет, Майк. Ты, смотрю, совсем, как огурчик.
— Я чувствую себя отлично. А где все?
— Спят, где же еще. Бен и Вонючка улетели, с час уже назад, ну и все расползлись по койкам.
— А-а… — разочарованно кивнул Майкл; ему очень хотелось объяснить брату Махмуду свое новое гроканье.
— Да и мне бы тоже полагалось, только вот захотелось поесть. Ты-то случаем не голодный?
— Конечно. Я голодный.
— Пошли, там, в холодильнике, осталась почти целая курица; пошарим, так и еще что-нибудь найдем.
Они спустились и нагрузили поднос едой.
— Пошли наружу. Воздух сейчас — как парное молоко.
— Хорошая мысль, — согласился Майкл.
— Так тепло, что купаться можно. Настоящее бабье лето. Подожди, я зажгу там свет.
— А не надо, — отмахнулся Майкл. — Давай поднос мне.
Он видел в почти полной темноте. Джубал говорил, что это, наверное, из-за условий, в которых он вырос, и Майкл грокал, что это правда, и грокал еще, что это не вся правда — приемные отцы учили его видеть. Что касается ночи, сам он чувствовал бы себя вполне хорошо даже нагишом на вершине Эвереста, но успев уже узнать, что земные братья плохо выдерживают изменения температуры и давления, относился к этой слабости с сочувственным пониманием. Так что холода Майкл не боялся, наоборот — ему не терпелось увидеть снег, собственными глазами убедиться, что — как пишут в книжках — каждый крохотный кристаллик воды жизни обладает собственной, неповторимой индивидуальностью, походить по этому белому пуху босиком, поваляться в нем…
Но пока что он вполне удовлетворялся теплой ночью и еще более теплым, приятным обществом брата по воде.
— О'кей, бери. А я ограничусь подводными лампами, света хватит, как-нибудь кусок мимо рта не пронесем.
— Хорошо.
Майк любил свет, пробивающийся сквозь зеленоватую воду, дробящийся в вечно изменчивом орнаменте ряби; он не назвал бы, подобно людям, такое освещение таинственным, но зато ощущал в нем красоту, добро.
Поев рядом с бассейном, братья по воде легли на траву и стали смотреть на звезды.
— А вон Марс. Как, Майк, я не ошибаюсь, это правда Марс? А может — Антарес?{66}
— Марс.
— Майк? А что сейчас делается на Марсе?
Майк помедлил; бедность английского языка не позволяла ответить на такой, очень неопределенно поставленный вопрос.
— На той стороне, что ближе к горизонту — в южном полушарии — сейчас весна. Растениям объясняют, как расти.
— Учат растения расти?
Майкл снова помедлил.
— Ларри учит растения расти. Я ему помогал. Только мой народ — я хотел сказать марсиане, теперь я грокаю, что это вы — мой народ, — учат их совсем иначе. А в другом полушарии холодает, и нимф, тех из них, которые пережили лето, собирают в гнезда, чтобы оплодотворить и растить дальше. — Он слегка задумался. — Из людей, которые остались там, у экватора, один развоплотился, а остальные печальны.
— Да, по телевизору говорили.
Майкл никаких телевизоров не видел, минуту назад он даже и не подозревал о смерти поселенца.
— Им не нужно быть печальными. Мистеру Букеру Т. У. Джонсу, пищевому технику первого разряда, совсем не грустно, Старики его взлелеяли.
— Ты его знал?
— Да. У него было свое лицо, темное и красивое. Но он тосковал по дому.
— Господи Боже! Майк, а вот ты… ты никогда не тоскуешь по дому? По Марсу.
— Сперва тосковал. Мне все время было одиноко.
Майкл перекатился со спины на бок и обнял ее.
— А теперь мне не одиноко. И я грокаю, что мне никогда уже не будет одиноко.
— Майк, милый…
Они поцеловались — и не смогли друг от друга оторваться.
— Господи… — голос брата по воде дрожал и срывался. — У меня голова кругом идет, чуть не сильнее, чем в первый раз.
— Брат, с тобой все в порядке?
— Да. Конечно же, да. Поцелуй меня еще.
— Майк? — сказала она через долгое, космически — долгое время. — Ты это, чтобы… я хотела спросить, так ты знаешь…
— Я знаю. Это чтобы взрастить близость. Теперь мы взращиваем близость.
— Я… я готова очень давно — да чего там, мы все готовы, но только… ладно, милый, ерунда, ты только повернись немного, я помогу.
И когда они сливались, сгрокивались все полнее и полнее, Майкл сказал, негромко и торжествующе:
— Ты еси Бог.
Она ответила ему без слов. А затем, когда сгрокивание стало еще полнее и Майкл почувствовал, что почти готов развоплотиться, голос Джилл вернул его назад.
— О-о!.. О-о! Ты еси Бог!
— Мы грокаем Бога.
25
На Марсе люди сооружали герметичные купола для следующей (на этот раз в ней будут и женщины) партии колонистов. Благодаря помощи марсиан работы заметно опережали график. Часть сэкономленного времени была потрачена на предварительные изыскания по долгосрочному проекту — чтобы сделать Марс более пригодным для жизни будущих поколений людей, предполагалось высвободить в его атмосферу часть кислорода, химически связанного в песке.
Этим работам Старики не помогали, но и не мешали; время еще не созрело. Их медитации приближались к критической (очень для данного случая слабое слово) точке, которая определила форму и пути развития марсианского искусства на многие тысячелетия вперед. На Земле проходили выборы; некий весьма авантюрный поэт издал — очень малым тиражом — сборник стихов, состоявших из знаков препинания, разделенных большими пробелами; рецензент журнала «Тайм» предложил издавать таким образом стенограммы заседаний Ассамблеи Федерации.
Наряду с избирательной компанией в стране бушевала и рекламная — на этот раз потребителя уговаривали покупать половые органы растений; часто цитировались слова миссис Джозеф («В тени величия») Дуглас: «Обедать за столом, на котором нет Цветов? Да это все равно, что обедать без салфеток!» В Беверли-Хиллс некий тибетский лама (родом из Палермо) осчастливил мир новооткрытой древней йогической техникой мерцающего дыхания, увеличивающего не только запасы праны, но и космическое межполовое притяжение. Челы в одежде из тканей ручного изготовления, копирующих древние восточные образцы, принимали асану мациендра, гуру читал им отрывки из Ригведы, а тем временем в соседнем помещении помощник гуру обшаривал их вещички. О каком-то там воровстве не было и речи — сицилийский прохиндей строил более серьезные, далеко идущие планы.
Президент Соединенных Штатов объявил первое воскресенье ноября Национальным днем бабушек; отмечать оный праздник предлагалось, естественно, цветами. Некой сети похоронных бюро было предъявлено обвинение в незаконной конкуренции (снижение цен на услуги). Фостеритские епископы провели тайное совещание, а затем оповестили свет о втором Великом чуде своей церкви — Верховный епископ Дигби вознесся во плоти и тут же был досрочно произведен в Архангелы, того же (но все-таки чуть-чуть ниже) ранга, что и Архангел Фостер. Длительная задержка с оглашением благой вести объяснялась техническими причинами — конклав выбрал новым Верховным епископом Хью Шорта и ожидал, пока Небеса утвердят его в должности (фракция Буна согласилась на эту кандидатуру только после многократного кидания жребия).
«Унита» и «Ой» откликнулись на избрание Шорта возмущенными — и почти одинаковыми — статьями, «Обсерватория Романо» и «Крисченс Сайенс Монитор» гордо его проигнорировали, «Таймс оф Индия» презрительно хихикнула, а манчестерская «Гардиан» напечатала сообщение безо всяких комментариев — не очень многочисленные английские фостериты славились своей воинственностью.
Архангела же Дигби неожиданное повышение по службе отнюдь не радовало. По вине Человека с Марса все его труды остались не завершенными, а этот долбаный придурок Шорт обязательно все испоганит. Фостер с ангельским терпением дождался, пока у Дигби кончится завод, а затем сказал:
— Выговорился? Вот и прекрасно, а теперь послушай меня. Запомни раз и навсегда, что теперь ты — ангел. Ты понимаешь? Ангел! А потому — вспомни лучше, каким долбаным придурком был ты сам — до того, как исхитрился меня отравить. А потом — ничего, справился. Теперь, когда этот ваш Шорт стал Верховным, он будет делать все как надо, у него и выхода-то другого не будет. Это же — ровно как с папами Римскими, некоторые из них до избрания были такими дуболомами, что будьте-нате. Не веришь — пойди к католикам, спроси, они тебе все расскажут. У нас тут никакой профессиональной зависти, сплошное мирное существование.
Дигби стих, но все-таки высказал самое горячее свое желание.
