Но ясно и другое, что даже простое кокетничание с реакционно-консервативными традициями прошлого, восходящими к интересам и идеологии свергнутых классов, вынуждает к решительным возражениям против идейной неразборчивости в вопросах подобного рода.
4.Мы — за бережное отношение к культурному наследию, в том числе и к национальным традициям. И, конечно же, воспитание на традициях, особенно рожденных революцией и социализмом — неотъемлемая часть идеологической деятельности партии.
Отрицание традиции вообще — другая крайность мелкобуржуазности, которая, как известно, разнолика. Мелкобуржуазное сознание дает великое множество оттенков — от приверженности к канонам «Домостроя» до анархистских лозунгов «Никаких авторитетов!». Характерно, что все эти концепции находятся в полном отрыве от реальной социально-исторической практики и являются по существу не более чем окрошкой из раскавыченных суждений «почвенников» и славянофилов, слегка, правда, модернизированных и «приправленных» либо высокопарными императивами в духе абстрактного гуманизма, либо левацкими идеями бунта против «всего и вся».
С понятием «социалистическая личность» для нас неразрывно связаны пролетарский интернационализм и ненависть трудящихся к классовым врагам, ко всякого рода пережиткам прошлого. И такая личность формируется только в процессе активного, деятельного участия в общем труде по созиданию нового мира. Бесспорно и то, что теория и практика коммунистической нравственности постоянно развиваются и обогащаются новыми обобщениями, новым опытом. В этом и заключаются ее жизненность и социальная активность.
Мелкого буржуа по своему объективному миросозерцанию (чтобы быть мелким лавочником по убеждению, не обязательно стоять у полок собственного магазинчика) страшно пугают идейность, организованность, ответственность и другие требования, которые предъявляет социалистическое общество к личности. Мещанин привык только требовать сам и на этих требованиях строить свою философию.
В этом свете невозможно согласиться с некоторыми утверждениями статьи Г. Батищева «Задачи воспитания нового человека», опубликованной в сборнике «Ленинизм и диалектика общественного развития». Начнем с того, что в статье нет ни слова о программных целях партии в формировании новой личности, о деятельности КПСС в этой области, о тех актуальных задачах воспитания, которые решают советская школа, комсомол, общество в целом. Тщетно искать какую-либо серьезную постановку вопроса о тех действительно актуальных проблемах воспитания, которые выдвигает жизнь. Главной целью воспитания автор считает «деятельно-критичный образ жизни». Но опять-таки вся «деятельность», по Батищеву, сводится к голому критицизму, огульному отрицанию. Например, он яростно ополчается на традиции, утверждая, что на их основе воспитывать людей нельзя: «Она (традиция. — А.Я.) всегда так или иначе ограниченна из-за своего нетворческого характера». Между тем кому не известно, что в социально-нравственный опыт нашего народа неотъемлемой частью вошли революционные, воинские и трудовые традиции?!
Если говорить о социалистическом обществе, то одной из его характерных черт является высокая организованность, сознательная дисциплина. Именно эти требования становятся особенно актуальными ныне, на современном этапе и социального развития, и научно-технической революции. Но Г. Батищев мыслит по-иному. Он пишет: «Было бы вреднейшей нелепостью представлять социализм как общество, учреждающее еще один тип рутинных «табу», раз и навсегда закрепленных обычаев, догматизированных норм и обрядов». Разумеется, «догматизированные нормы», если имеются в виду консерватизм, рутина, вредны. Но не следует ли при этом напомнить, что понятия «норма» и «догма» не синонимы и что гуманные Принципы социализма только тогда могут служить человеку, когда они надежно ограждены от чьих-либо посягательств, когда их соблюдает каждый, иначе общество ничем не будет отличаться от «бурсы» Помяловского.
Добрые традиции всегда будут жить, приумножаться, отражая собой созидательную историю народа. Те же, кто живой интерес к прошлому Родины, к ее революционным, культурным завоеваниям, заботу об охране памятников старины лишает какого бы то ни было классового содержания, оказывают медвежью услугу делу, за которое, казалось бы, ревностно ратуют. Ведь известно, что лучший способ скомпрометировать любое полезное в основе дело — это довести его до абсурда. Это и проделывают некоторые публицисты.
Вот рассчитанная на массового читателя брошюра С. Семанова «Памятник «Тысячелетие России» в Новгороде». Сама по себе идея такого издания сомнений не вызывает: памятник «Тысячелетие России», при всей неоднозначности отношения к нему передовых сил русского общества в прошлом, и сегодня сохраняет свою историческую ценность. Но противоречивость его судьбы требует от современного истолкователя предельной четкости.
К сожалению, автор брошюры не занял диалектической, проникнутой историзмом позиции, не стал затруднять себя тем, чтобы отделить нетленное, с точки зрения искусства, от наносного и преходящего, хотя в его задачу, разумеется, входило помочь читателю разобраться в идеологической сущности празднования в 1862 году тысячелетия Российского государства, бесспорно, отразившейся и на замысле скульптора М.О. Микешина. По словам С. Семанова, в 129 скульптурах памятника нашли свое отражение «гражданские убеждения» его создателя, «его понимание Родины и родной истории».
В действительности отбор исторических фигур для памятника носил строго выдержанный, тенденциозный характер и выражал не столько «гражданские убеждения» самого скульптора, сколько требования официальной идеологии русского царизма в духе триединой формулы «самодержавие, православие и народность». В брошюре нет и тени социального анализа, спора, критики, создается впечатление, что автор полностью согласен с тем пониманием «судьбы Родины», которое отражено в барельефах и скульптурах памятника.
Все, что нашел нужным сказать автор о торжественном открытии памятника, задуманного и осуществленного как откровенная идеологическая акция самодержавия, носит бесстрастный характер: «Новгород давно уже не видел такого стечения именитых гостей. Сюда прибыли царь Александр II, двор, высшие сановники и офицеры. Торжества были пышные».
Далеко не столь эпически встретили это событие современники. А.И. Герцен откликнулся в «Колоколе» статьей-памфлетом «Юбилей», выразившей подлинно демократическую точку зрения на торжества, иное понимание судеб Родины и отечественной истории. «Нас обижает продолжение лжи в прошедшем, — писал А.И. Герцен, — нас обижают барельефные обманы. Есть что-то малодушное и тупоумное в преднамеренном искажении истории по высочайшему повелению».
Людям, не искушенным в истории и политике, подобная позиция может показаться неким новаторством, «смелым» взглядом на события, лишенным какой-либо тенденциозности. Но тенденция здесь есть, и вполне определенная: небрежение реальными историческими фактами в угоду субъективистской внесоциальной концепции. Уместно вспомнить, что в свое время С. Семанов в статье «Иллюстрации к схеме», написанной совместно с В. Старцевым («Новый мир», № 12, 1966), взялся «припомаживать» политику Керенского, утверждая, например, что «после февральской революции правовое и экономическое положение рабочих улучшилось, был достигнут подъем реальной заработной платы…» Как будто не было ни расстрела июльской демонстрации 1917 года, ни заточения большевиков в «Кресты», ни убийства рабочего Воинова, ни подготовки физической расправы над В.И. Лениным. Что же касается «улучшения экономического положения рабочих» стараниями Керенского и компании, то, по свидетельству самого продовольственного комитета Временного правительства, выдача хлеба рабочим Москвы и Петрограда к сентябрю 1917 года составляла менее полуфунта в день, а реальная заработная плата уменьшилась почти в два раза (см. «История Гражданской войны в СССР», т. I, стр. 357, 385).
