Читаем без скачивания Око за око - Harry Turtledove

Чтобы немного сгладить резкость приятеля, Ягер спросил:

– А до Альби далеко, Жак?

– Двадцать километров, может, двадцать пять, – ответил крестьянин спокойно.

Ягер мысленно представил себе карту района. Да, Жак их не обманывает. Целый день пути – хорошенькая перспектива для человека, который привык повсюду разъезжать в танке.

Едва они вышли на улицу, на них набросилось безжалостное солнце, и Ягер почти сразу покрылся потом с головы до ног. «Вино», – сердито подумал он. Впрочем, дело было не только в вине. Воздух казался густым и тяжелым, словно на лицо набросили кусок марли. Когда солнце поднялось выше, стало ясно, что день будет невыносимо жарким.

По дороге по направлению к Ягеру и Скорцени двигался грузовик с ящерами. Они быстро сошли на обочину. Ящерам ничего не стоит прикончить парочку людей и сбросить их с дороги. Они и рылом не поведут, просто поедут дальше – и все. Ягер сердито пнул землю носком сапога. А если бы пара русских парней в гражданском попалась на пути немецкого конвоя, какая бы ждала их судьба? Наверное, точно такая же.

Скорцени, разумеется, не посещали мысли о судьбе гражданских лиц.

– Знаешь, что они везут в грузовиках? – спросил он.

– Если не маски, защищающие от газа, один из нас очень удивится, а другой покажет себя умником, – ответил Ягер.

– Ты совершенно прав, – ответил Скорцени. – Мы должны помешать им отправлять их отсюда в таких огромных количествах.

Он говорил так, словно сделать это – не труднее, чем шагать по пустынной, пыльной дороге. Может быть, он искренне так думал. После акций, которые он организовал – выступил в роли Прометея и украл у ящеров взрывчатый металл, потом вывез Муссолини прямо у них из-под носа, затем увел танк ящеров, выгнал их союзников из Сплита и всей Хорватии, – Скорцени мог позволить себе быть уверенным в собственных силах. Однако Ягер считал, что между уверенностью в собственных силах и самоуверенностью существует огромная разница. Возможно, Скорцени придерживался другого мнения.

Спустившись на берег Тарна, они немного отдохнули, попили воды и помылись. Затем, усевшись в тени огромного дуба, разделили хлеб, который Скорцени забрал у Жака. Раздался всплеск – это зимородок нырнул в воду. Из кустов с веселым криком вылетел пчелоед.

– Нужно было и вина у него прихватить, – заявил Скорцени. – Одному богу известно, сколько французов успело помочиться в эту реку и какую заразу мы можем подцепить, напившись из нее.

– Раньше меня это тоже беспокоило, – ответил Ягер. – Да и сейчас беспокоит, но уже не так сильно. Если слишком часто что-то делаешь, перестаешь задумываться. – Он тряхнул головой. – Точно так же бывает, когда убиваешь людей, понимаешь?

Скорцени кивнул.

– Да, мне твои рассуждения нравятся. Ты прав, конечно же, прав.

Ягер осторожно продолжал:

– Тебе не кажется, что к евреям это тоже относится? Чем больше ты убиваешь, тем легче тебе в следующий раз.

Вокруг не было никого, лишь раскидистый дуб да резвые птицы. Если нельзя сказать о том, что думаешь, хотя бы здесь, тогда где можно? А если ты вообще не можешь говорить о том, что думаешь, зачем жить на свете? Ты человек или безмозглая машина?

– Только вот про это – не со мной, – заявил Скорцени и тряхнул головой, словно отгонял назойливых мух. – Ты не забыл, что я сражался рядом с евреями в России? Кстати, и ты тоже, мы тогда напали на ящеров и украли у них взрывчатый металл.

– Я не забыл, – ответил Ягер. – И я не о том…

Он замолчал. Сколько пленных евреев добывают уран в Геттингене и доставляют его в замок Гогентюбинген? Много, конечно. Ягер сам не выносил им приговора, но использовал для достижения целей, которые считал важными. Он снова попытался объяснить Скорцени, что имеет в виду:

– Если у рейха грязные руки, разве могут они быть чистыми у нас?

– Не могут, – добродушно ответил Скорцени. – Война – вообще штука грязная, она пачкает все, к чему прикасается. А евреи стали ее частью. Боже праведный, Ягер, неужели ты сможешь чувствовать себя чистым после того, как мы подарим Альби нашу маленькую дозу радости и хороших новостей?

– Это совсем другое дело, – упрямо выставив вперед подбородок, заявил Ягер. – Ящеры могут отстреливаться – и стреляют даже лучше нас. Но выстраивать евреев на краю ямы, а потом расстреливать… или лагеря в Польше… Люди будут помнить об этом даже через тысячу лет.

– А кто помнит армян, которых турки убивали во время последней войны? – спросил Скорцени. – Они умерли, и больше не о чем говорить. – Он потер руки, словно мыл их.

Однако Ягер не желал успокаиваться.

– Даже если ты и прав…

– Я совершенно прав, – перебил его Скорцени. – Кого сегодня волнует судьба карфагенян? Или, например… как они правильно называются, герр доктор, профессор археологии… альбигенцев, наверное, так? Я имею в виду жителей городка, в который мы с тобой направляемся.

– Даже если ты и прав, – повторил Ягер, – погибли не все евреи. В Польше, которую захватили ящеры, их достаточно, и они позаботятся о том, чтобы наши имена на веки вечные покрыл позор.

– Если мы победим в войне, это не будет иметь никакого значения. А если проиграем – тем более. – Скорцени встал. – Идем, мы доберемся до Альби к заходу солнца, а потом будем ждать, когда прибудут наши игрушки.

Разговор был окончен. Ягер тоже поднялся на ноги. «Ну, и чего еще ты ждал?» – спросил он у самого себя. Большинство немецких офицеров вообще отказывались обсуждать еврейскую тему. До определенной степени откровенность Скорцени – это уже шаг вперед. Но только до определенной степени. Ягер зашагал в сторону Альби.

Лю Хань чувствовала себя невидимкой. Держа в руках плетеную корзинку, она могла бродить по пекинским рынкам, и никто не обращал на нее внимания. Она была всего лишь одной женщиной из тысяч, может быть, миллионов. Никто ее не замечал – так не замечают блоху среди множества других, поселившихся на спине собаки.

– Представь себе, что ты блоха, – учил ее Нье Хо-Т’инг. – Ты крошечное существо, но твой укус может оказаться очень чувствительным.

Лю Хань до смерти надоело играть роль блохи. И быть невидимкой. Она всю жизнь провела в тени. Ей хотелось сделать что-нибудь замечательное и храброе, что-нибудь такое, чтобы чешуйчатые дьяволы пожалели о том, что заставляли ее страдать. Разумеется, когда она была у них в руках, они заставили ее выйти из тени.

Она молила Будду и всех остальных богов и духов, готовых ее услышать, чтобы они оберегли ее от такого опыта в будущем.

– Бок чои, очень свежие, – крикнул ей торговец прямо в ухо.

Другие предлагали ячмень, рис, просо, пшеницу, птицу, свинину, специи – все, что только можно себе представить.

На другом рынке, где она побывала чуть раньше, продавали консервы: кое-что китайского производства, другие от иностранных дьяволов. Лю Хань затошнило, когда она представила себе, какая там еда. Маленькие чешуйчатые дьяволы кормили ее этой гадостью, когда держали в плену на своем самолете, который никогда не садится на землю. Стоит ей съесть хотя бы кусочек, она вспомнит о времени, которое мечтает забыть. Правда, там был Бобби Фьоре, который подарил ей ребенка, но чешуйчатые дьяволы отняли у нее дочь, а Бобби Фьоре убили.

Впрочем, она на некоторое время задержалась около продавца консервов, которые были редкостью в Пекине, в особенности те, что делали иностранные дьяволы. Продавец, наверное, имел связи с чешуйчатыми дьяволами, раз мог похвастаться таким невероятным ассортиментом. Может быть, кто-нибудь из них подойдет к его прилавку, и тогда ей удастся подслушать их разговор. Нье Хо-Т’инг рассказал ей, что точно так же использовал Бобби Фьоре в Шанхае: язык чешуйчатых дьяволов понимали далеко не все, и такие люди очень ценились.

Однако продавец, хоть и был в услужении у ящеров, оказался далеко не дураком.

– Эй, женщина! – крикнул он, обращаясь к Лю Хань. – Ты покупаешь что-нибудь или решила за мной шпионить?

– Я просто хочу немного отдохнуть, господин, – жалобно пролепетала Лю Хань. – Я не могу покупать ваши замечательные консервы, они слишком дорогие для меня. – Она не кривила душой, цены на консервы были запредельные, и Лю Хань совершенно спокойно добавила: – К сожалению.

Впрочем, ее объяснения не успокоили торговца, и он рявкнул, показав ей кулак:

– Иди, отдыхай в другое место. Я думаю, ты врешь. Если я еще раз тебя здесь увижу, я напущу на тебя полицию.

Значит, и правда он состоит на службе у чешуйчатых дьяволов. Пекинская полиция, как и полиция остальных китайских городов, полностью и безоговорочно подчинялась ящерам.

Лю Хань прошла по маленькой рыночной площади и, достигнув ее границы, показала пальцем на торговца консервами и завопила: