– Неужели? – спросил Колин.
– Представь себе. Думаю, она не отказалась бы помочь мне, особенно если учесть, что она терпеть не может Крессиду.
– По-твоему, из симпатии к тебе она станет лгать всему свету? – усомнился он.
Пенелопа поникла на сиденье.
– Ну спросить-то можно.
Колин резко поднялся и подошел к окну.
– Обещай мне, что не станешь обращаться к ней.
– Но…
– Обещай.
– Обещаю, – сказала она, – но…
– Никаких «но», – отрезал Колин. – Если; понадобится, мы свяжемся с леди Данбери, но не раньше, чем я попытаюсь придумать что-нибудь еще. – Он взъерошил волосы. – Должен же быть какой-то выход»
– У нас есть неделя, – сказала Пенелопа, но это напоминание не придало ей бодрости.
Колин повернулся от, окна с выражением решимости на лице.
– Я скоро вернусь, – сказал он, направившись к двери.
– Куда ты идешь? – воскликнула Пенелопа, вскочив на ноги.
– Мне нужно подумать, – отозвался он, взявшись за дверную ручку.
– Разве нельзя думать здесь, со мной? – прошептала она.
Взгляд Колина смягчился. Он подошел к ней и обхватил ее лицо ладонями.
– Я люблю тебя, – произнес он тихо, но страстно. – Всем сердцем, всей душой.
– Колин…
– Ты мое прошлое, настоящее и будущее. – Он склонил голову и нежно поцеловал ее в губы. – Я люблю тебя каждым своим вдохом, каждым словом, каждым движением.
Пенелопа опустилась на стоявший поблизости стул.
– Я люблю тебя, – повторил Колин. – Ты ведь это знаешь, да?
Она кивнула, закрыв глаза.
– Мне надо кое-что обдумать, – сказал он, – но я не смогу сосредоточиться, если буду думать о тебе, видеть, как ты плачешь, переживать, что ты страдаешь.
– Со мной все порядке, – прошептала Пенелопа. – Во всяком случае, теперь, когда я все рассказала тебе.
– Я все улажу, – произнес он клятвенным тоном. – Доверься мне.
Она открыла глаза.
– Я бы доверила тебе свою жизнь.
Колин улыбнулся, и она вдруг успокоилась. Все будет хорошо. Может, не сегодня и не завтра, но скоро. В мире, где существуют такие улыбки, не может быть трагедий.
– Думаю, этого не понадобится, – сказал он, погладив ее по щеке, прежде чем убрать руки. У двери он обернулся. – Ты не забыла о приеме, который устраивает моя сестра сегодня вечером?
Пенелопа издала короткий стон.
– Нам обязательно там быть? Последнее, чего мне хочется, так это оказаться на публике.
– Обязательно, – сказал Колин. – Дафна редко дает балы и ужасно расстроится, если мы не придем.
– Знаю, – вздохнула Пенелопа. – Даже когда жаловалась, знала. Извини.
Колин криво улыбнулся:
– Ничего. У тебя есть все основания быть сегодня немного не в духе.
– Пожалуй, – согласилась она, слабо улыбнувшись в ответ.
– Я скоро вернусь, – пообещал он.
– Куда ты… – начала Пенелопа, но спохватилась, вспомнив, что он просил довериться ему.
К ее удивлению, Колин ответил:
– Хочу повидаться с братом.
– С Энтони?
– Да.
Пенелопа ободряюще кивнула:
– Иди. Со мной все будет в порядке. – Бриджертоны всегда черпали силу друг в друге; Если Колину нужно посоветоваться с братом, не стоит его задерживать.
– Не забудь про бал, – напомнил он, прежде чем выйти из комнаты.
Пенелопа переместилась к окну, чтобы проводить его взглядом, когда он выйдет из дома, но Колин так и не появился. Должно быть, направился прямо в конюшню. Вздохнув, она присела на подоконник. Она даже не сознавала, как ей хочется еще разок взглянуть на него.
Жаль, что она не в курсе его планов.
Впрочем, она даже не уверена, есть ли у него план.
Но как ни странно, на душе у нее полегчало, Колин все уладит. Он обещал, и у Пенелопы не было оснований сомневаться в его словах.
Конечно, ее идея обратиться к леди Данбери далека от совершенства, но если Колин не придумает ничего лучше, что еще они могут предпринять?
А пока ей нужно постараться выкинуть все эти проблемы из головы. Она так устала, что сейчас ей просто необходимо закрыть глаза и ни о чем не думать, кроме зеленых глаз ее мужа и его ослепительной улыбки.
Все остальное завтра.
Завтра она поможет Колину решить их проблемы.
А сегодня она будет отдыхать. Она приляжет и постарается поспать, чтобы набраться сил для предстоящего вечера. Наверняка там будет Крессида, которая не спустит с нее глаз в надежде, что она сделает ложное движение.
После одиннадцати лет притворства ей следовало бы привыкнуть играть роль и прятать свое истинное лицо.
Но это было до того, как ее секрет раскрылся. Теперь все изменилось.
Пенелопа свернулась калачиком на диване и закрыла глаза. Теперь все изменилось, но это не значит, что к худшему, не так ли?
Все будет хорошо. Обязательно.
Как же иначе?
* * *
Колин начинал сожалеть о своем решении отправиться к брату в экипаже.
Ему хотелось пройтись пешком – энергичная прогулка казалась единственным безобидным способом дать выход душившей его ярости. Однако времени было в обрез, и Колин сознавал, что даже с учетом оживленного движения карета быстрее доставит его в Мейфэр, чем собственные ноги.
Однако теперь стены кареты давили на него, воздух казался слишком плотным, и в довершение ко всему дорогу перегородил опрокинувшийся фургон, развозивший молоко.
Колин приоткрыл дверцу и высунулся наружу, не дожидаясь, пока карета остановится.
– Бог ты мой, – пробормотал он, охватывая взглядом сцену, открывшуюся его глазам.
Улицу устилало битое стекло, повсюду было разлито молоко, и он не взялся бы сказать, кто производил больше шума: лошади, запутавшиеся в упряжи, или дамы, чьи платья были сплошь забрызганы молоком.
Колин выпрыгнул из кареты, намереваясь помочь расчистить затор, но вскоре стало очевидно, что для этого потребуется по меньшей мере час – с его помощью или без оной. Убедившись, что о лошадях, запряженных в фургон, должным образом позаботились, Колин сообщил кучеру, что продолжит путь пешком, и зашагал в нужном направлении.
Его вызывающий взгляд заставлял встречных прохожих отводить глаза, доставляя ему какое-то извращенное удовольствие. Ему почти хотелось, чтобы кто-нибудь из них, возмущенный его откровенной враждебностью, позволил бы себе реплику, которая дала бы ему повод сорваться и выместить на бедняге свой гнев. И не важно, что единственный человек, которого он охотно бы придушил, – это Крессида Тумбли. В его нынешнем состоянии сгодился бы любой объект.
Гнев делал его неуравновешенным, непредсказуемым. Непохожим на себя.
Он до сих не понимал, что с ним случилось, когда Пенелопа рассказала ему об угрозах Крессиды. Это был не просто гнев, а нечто осязаемое – оно бурлило в его жилах, пульсировало под кожей.
