Читаем без скачивания Конфетнораскрашенная апельсиннолепестковая обтекаемая малютка - Том Вулф

Рокер, в противоположность «Битлам», являющимся стилягами, это подросток, который носит джинсы «ливайс» в обтяжку, кожаную куртку и щеголяет разными выражениями вроде «не лезь в бутылку». Правда, Джейсон Робардс, который не спеша покидает такси перед «Дакотой», вздыхая и опуская глаза, в настоящий момент является самым знаменитым актером в Нью-Йорке. Он как раз возвращается домой, во второй раз проделав свой трехчасовой трюк, второй вечер подряд сыграв в наиболее широко разрекламированном спектакле в Нью-Йорке — постановке по пьесе Артура Миллера про Артура Миллера и Мерилин Монро под названием «После падения». На продолжении всего спектакля Джейсон облачен в серый костюм, однако теперь он обтянул свои тощие ноги темно-желтыми джинсами «ливайс». Он тащится по подъездной аллее к самому железно-лилейному, оборудованному сигнальными устройствами, имеющему караульные помещения, обшитому деревянными панелями, снабженному комнатами для прислуги, самому многоквартирному дому во всем Нью-Йорке, словно бы разглядывая собственные щеки. Голова седовласого мужчины с длинным лицом торчит из воротника экипировки рокера-тинейджера.

Две довольно величественные пары только что вышли из «Дакоты», и одна из женщин вдруг восклицает:

— Ого! Да ведь это же сам Джейсон!

— Вид у него изнуренный, — замечает другая женщина.

— Джейсон! — говорит первая. — Вы выглядите изнуренным!

— Проклятье, — отзывается актер. — Я и чувствую себя изнуренным. Я просто разбит.

— Боже мой! — замечательно похожим на фагот голосом восклицает один из мужчин. — Должно быть, это просто брутально. Я хочу сказать, я не судья, но сколько времени вы только что пробыли на сцене, Джейсон? Должно быть, целых три часа!

Во всех газетах только об этом и писали — как Джейсон три часа подряд находится на сцене, играя в спектакле «После падения». Робардс какое-то время тупо глазеет на мужчину. Затем он как бы пожимает бровями, снова закатывая глаза куда-то в перекрест зрительных нервов, и негромко говорит:

— Извините. Я совершенно разбит.

Тут из караульного помещения выходит служитель, раскрывает витиеватые железные ворота, и Джейсон Робардс тащится в «Дакоту» в своем рокерском «ливайсе» — одетый на манер представителей богемы из Актерской студии в центре города. А широкие галстуки и двубортные жилеты лежат тем временем под стеклом как смутное напоминание об Эдвине Буте, Джоне Бэрриморе и клубе «Плейерз».

Ну ладно, это был Джейсон Робардс. А следующее, что я помню, это что я стою на Западной 52-й улице, в одном квартале от Бродвея. Театры уже опустели. Какие-то ребятишки играют в мяч, целясь в ковбоя на фасаде «Спортс-Паласа», что расположен как раз на углу Бродвея. Дальше по улице женщины постоянно садятся в такси и вылезают обратно, подобно артериосклеротическим фламинго, проталкиваясь сквозь электрические пастельные тени «Джуниорс Лонжа», «Роузленда» и бара «Конфуций», оказываясь под неоновым бамбуком «Руби Фуза», рекламной вывеской закусочной быстрого питания «Дэйри куин», под шатром «Джиллиса», местной тронной залы Фрэнка Синатры и его друзей, или просто шурша ногами за угол мимо магазина «Автозапчасти республики», который опять уводит их от Бродвея к учетно-затратной Восьмой авеню. По другую сторону улицы, у театра «АНТА», где идет «Марафон-33», представление уже закончилось, однако у служебного входа там стоит низенькая блондинка в колоссальном пушистом боа из черно-бурой лисы. Выражение лица у блондинки мягкое, очень мирное. Кажется, я ее узнаю, но никак не могу вспомнить, как ее зовут. Наконец до меня доходит, что это молодая киноактриса по имени Тьюздей Уэлд. Понятия не имею, что она здесь делает. Не знаю, дожидается ли она кого-то, кто должен выйти из служебной двери, или просто стоит на Бродвее среди всех остальных на манер Кассиуса Клея, который обычно прогуливается по Седьмой авеню у «Метрополь Кафе» с единственной целью — выяснить, сколько времени ему потребуется на то, чтобы собрать вокруг себя толпу. Периодически из служебной двери кто-то выходит. Тьюздей Уэлд бросает на этих людей беглый взгляд, после чего они направляются дальше по 52-й улице. Затем случается забавная вещь.

Какой-то пожилой мужчина в длинном свободном пальто и старомодной шляпе направляется на запад по 52-й улице. Проходя мимо Тьюздей Уэлд, стоящей у служебного входа, он смотрит на нее и говорит:

— Юная леди, сегодня вечером вы были на редкость изумительны. Да-да, на редкость изумительны.

В голосе мужчины звучит несомненная искренность, пусть даже Тьюздей Уэлд за всю свою жизнь еще не сыграла ни одной роли на Бродвее. В ответ на комплимент актриса просто вроде как кутается в свои меха, испускает смущенный смешок и оглядывает проходящих мимо по тротуару людей, словно бы спрашивая, не знает ли случайно кто-нибудь, чего этот пожилой мужчина желает от нее добиться. А мужчина на этом не успокаивается. Теперь в его голосе звучит некая неударная, пульсирующая нотка, которая словно бы повторяет: «Смелей, смелей!»

— Продолжайте в том же духе, — говорит пожилой мужчина. — И в один прекрасный день вы непременно сниметесь в кинофильме.

Наконец он весьма любезно кивает Тьюздей Уэлд и идет себе дальше по 52-й улице.

Актриса еще плотнее закутывается в свои меха. А что еще ей остается? Может статься, тот старикан ее дурачил? Хотя, с другой стороны, он вел себя очень мило.

Мне так и не удается выяснить, что решает для себя на этот счет Тьюздей Уэлд. По какой-то причине, уже не помню по какой, я вдруг направляюсь в район Восточных Семидесятых. Со мной идут какие-то люди, и в конце концов мы оказываемся у двери в их квартиру. Хозяин изумленно смотрит на пол рядом с соседней дверью и интересуется:

— Что, черт возьми, А___ делает со всеми этими сапогами?

А___ оказывается знаменитым певцом, о котором слышали решительно все. У его двери почему-то навалена большая, разнородная и весьма пахучая груда старых сапог. Есть там и резиновые сапоги прокладчика телефонных линий, и охотничьи сапоги, и все прочие, какие только можно себе представить. В этих сапогах явно ходили по снегу.

— Догадываюсь, сегодня вечером все они там, внутри, — замечает его жена. — Так что говори потише.

— Все они? — переспрашивает муж. — Да кто там может быть, кроме Ф___?

— К___, — поясняет супруга. — Они оба там живут.

— С каких это пор она там поселилась? — изумляется муж.

— Не знаю, — отвечает жена. — Я не настолько хорошо с ней знакома. И вообще, я ни о чем не догадывалась, пока снег не пошел. В общем, теперь их там трое.

— Как мило, — говорит мужчина. — A ménage de ménages8.

Ф___ и К___ — двое мужчин, которых знает всякий, кто следит за популярной музыкой. Ф___, как рассказывает мне жена того малого, к которому мы ходили в гости, живет с А___. Пожалуй, следует извиниться за все эти инициалы. К___ — старый приятель А___. И теперь они живут втроем. Да, и впрямь любопытная ménage. Предельно забавно видеть, как вся алгебра взаимоотношений А___, Ф___ и К___, вся подоплека бурной ночной жизни этих божеств эстрадного мира, про которых часто можно прочесть в газетах или увидеть их на темных фотографиях с претензией на художественность, сводится к груде сапог в коридоре у двери чьей-то квартиры в районе Восточных Семидесятых.

Об этой груде сапог я думаю всякий раз, как начинаю размышлять на предмет того, что значит реально жить в Нью-Йорке. Я также думаю о Джейсоне Робардсе в его рокерской экипировке и о смущенной Тьюздей Уэлд, что кутается в свое боа из черно-бурой лисы, прикидывая, не попытался ли тот любезный пожилой мужчина на 52-й улице сделать из нее некое эзотерическое, герметическое, отшельническое, гериатрическое посмешище. Понятное дело, все отказываются приходить в восторг от того факта, что Нью-Йорк полон богатых, великих, гламурных и славных. Если вам вообще хоть чуть-чуть везет, они существуют для вас как знаменитости, звезды, мандарины, магнаты — иначе говоря, как типы и абстракции. И все же они там есть — во плоти. Они продолжают показываться. Именно сюда они, в конце концов, приходят немного потанцевать в поисках своей большой желто-оранжевой дыни. Именно здесь они сваливают в груду свои сапоги и выключают свет. И это обстоятельство (я имею в виду тот непреложный факт, что Нью-Йорк является статусной столицей Соединенных Штатов, если не всего огромного мира) оказывает любопытный эффект на всех, кто здесь живет. А под «всеми» я действительно подразумеваю всех — даже тех людей, которые в этой игре не участвуют.

Один из способов стать славным похитителем драгоценностей в Нью-Йорке — это натырить достаточно пятицентовиков из коробки для сигар на газетном лотке у гастронома, чтобы купить себе напиток под названием «фифти-фифти». Это самая дешевая выпивка, разливаемая по бутылкам исключительно ради блага простых алкашей. Там содержится половина шерри и половина портвейна. Оба этих напитка имеют крепость порядка двадцати градусов. После бутылки «фифти-фифти» даже какой-нибудь старый и несчастный алканавт, который сидит на тротуаре, обмазывая слюной ссадины у себя на лодыжках, а затем промокая их туалетной бумагой, изъятой из туалета в подземке, может в достаточной мере собраться с духом, чтобы войти в отель «Пьер» или в какое-то подобное элегантное место, чтобы заняться там работой в полном согласии с эзотерической технологией кражи драгоценностей. В большинстве случаев вся эта эзотерическая технология сводится к двум обрывкам информации, с которой несколько двенадцатилеток, что торчат на перекрестке возле «Бедфорд-Стайвесант», могут пока еще быть незнакомы. Первая хитрость — это как вскрыть замок с защелкой при помощи полоски целлулоида вроде карманного календарика из банка. Обучиться этой премудрости можно за пятнадцать минут. Другой же постулат состоит в том, что наиболее состоятельные люди, вселяясь в места вроде «Пьера», неизменно занимают угловые апартаменты на самых верхних этажах. Все остальное предоставляется тупой удаче урбанистической демографии.