Шел Омоско-кровопуск к торгу. У Верхнего ряда обступили его люди.
— Где пропадал, Омос? — спрашивают. — Не видно тебя, голос твой забыли.
— Уж не за море ли ходил?
— Чай, и там нужда в кровопусках.
Отмалчивается Омос, не балагурит. Щиплет бороду.
— Есть ли, братцы, нынче язык у Омоса?
— Молви, Омос!
— Сказал бы, — Омос разрешил уста, — да слушать некому. Забежит слушок в одно ухо, хиленькой, тоненькой, будто на ладан дышит. А как вылезет из другого — баской молодец. Чуга распашная, лико румяное…
— Не смешна, Омос, присказка.
— Неведомо, о чем молвил.
— Молвил для себя. О чем говорю, то и дарю. Посмешнее присказка в колпачном ряду, у Офони-колпач-ника.
— Не замайте Омоса, князя Ярославича собрался он провожать из Новгорода.
— Нынче провожу, завтра колоколами встречу, — сердито напетушился Омос. — У умного серебро в голове, у дурака — ветер гуляет.
— Рыдать тебе, Омос, как Орда ввалится в Новгород, — шипя, огрызнулся чей-то голос.
— Моя голова одна, а одна голова не бедна. Кому рыдать, после о том молвим.
Василий Спиридонович с утра не выходил из хором. Ввечеру сидел Спиридонович, почетный гость, в Грановитой, слышал речь князя. Впервые, как сам помнит, будто чужому внимал. Насупясь, молчали бояре. В конце молвил Якун Лизута: «Гордостью вознесся ты, Александр Ярославич, выше Новгорода Великого мыслишь». Боярин Тулубьев, друг княжий, и тот отвернулся. Не принял совет господ мира с ханом; а наипаче тем обидел Александр Новгород, что сказал о вотчинах Нигоцевича, о том, что берет эти вотчины за себя. Не вотчинник Спиридонович, нет у него ни земель, ни холопов, а услышал — сердце охолодело. Доселе знал Новгород вольных князей; были у них дальние волости, за рубежами новгородскими, а тут — сядет на Новгороде князь, новгородский вотчинник…
От жары в горнице душно. Сбросил Спиридонович с плеч домашний кафтан, распахнул ворот рубахи. Жбан с квасом на столе, но и квас теплый, не идет в горло. Подул бы сиверко, не было б духоты. С полудня решил Спиридонович идти на торг. Авось на людях разойдутся черные думы. Собрался он, затянул поверх кафтана пояс сыромятный, только бы ступить на крыльцо, как навстречу ему гости: дядя родной по покойной матушке, Онцифир Доброщаниц с Лубяницы и с ним кузнец Никанор. Провел Спиридонович гостей в гридню.
— Какою судьбою, люди добрые? — спросил.
Онцифир откашлялся. Насупясь, будто сердит он на Спиридоновича, молвил:
— С докукою к тебе, Василий. Слухи недобрые тревожат.
— Да, время нелегкое.
— Что у гостиных людей слышно? — спросил Онцифир. — Принес мне сегодня весточку Никанор, а дорогою к тебе тоже слышали разные толки… О князе нашем говорят люди.
— Князь уходит из Новгорода.
— Слух аль правда?
— Правда, Онцифире. Слышал ввечеру слово его в Грановитой, и рад был бы не знать того, что услышал. Обиду учинил Новгороду Александр Ярославич.
— Сказывают, принял он ханское улусничество?
— Не улусничество, а мир с Ордой принял и о вотчинах княжих на Новгороде слово молвил.
— Быть ли тому, Василий Спиридонович? — не сдержав себя, вскочил Никанор. — Почто со свеями бились, волю держали?
— Не быть.
— Коли так, Василий, то не время ли спросить Новгород? Пусть скажут люди новгородские свое решение.
— Скажут, — согласился с лучником Спиридонович. — Друг мне Ярославич, а нынче я противу него молвлю. Не примет Новгород княжей воли. Созвоним вече. Все улицы и все концы одной речью скажут: слово Новгорода о тебе, князь. Не люб ты нам, уходи!
Глава 8
Рассказ Семенка Глины
С того дня как была получена в Риге весть о походе шведов, Борис Олелькович не знал покоя. Он верил в победу шведов, верил потому, что, кроме него, боярина Нигоцевича, некому в Новгороде собирать войско, некому подать совет ратный. Победа князя Александра над шведскими крестоносцами испугала и изумила боярина. Точно свет померк перед ним. Не верил Борис Олелькович суздальским князьям: не их волей жить Новгороду! И то, что Александр собрал новгородскую рать под своим стягом, малой силой разбил шведов, никак не вязалось в думах Бориса Олельковича с памятью о юном княжиче, было противно всему, во что верил боярин, что служило отрадой ему в изгнании. «Ох, грехи, грехи! — размышлял Олелькович. — Правду люди сказывают: «Хорошая-то весточка пешечком бредет, а худая скачет на борзом коне».
И под Изборском не сладко. Ливонское войско у стен города, а город не склонился, не открыл ворот.
Весел был Нежила, когда выступали в поход меченосцы.
— К половине лета будем на Великой, осударь-ба-тюшка, — несчетно раз повторял он. — К Спожинкам, даст бог, услышим звон у Троицы, а может, и у святой Софии.
Борис Олелькович и сам радовался походу фон Балка, но все же мягко, по-родственному, вразумлял зятя.
— Твоими бы устами, Нежила, да мед пить, — говорил он. — Не рано ли загадываем? Не близок путь до Новгорода.
— Ближе, чем думают о том в Риге, — отстаивал свое Нежила. — Командор фон Балк храбр, устоять ли кому противу него! Не пора ли, осударь, и нам браться за оружие…
Поражение шведов остудило Нежилу. Борис Олелькович молчал, не говорил с зятем; боялся — не поймет Нежила его дум. Гордиться бы боярину Нигоцевичу нынче силой Руси, свысока бы глядеть на заносчивых рыцарей, а он не рад победе. «Накрепко сядет в Новгороде Александр, — думал он. — Дождусь ли времени, когда откроется мне путь на Русь, к богатству, довольству прежнему?»
— Ох, грехи, грехи! — вздыхал боярин.
Неужто старость пришла? Не зорок стал Борис Олелькович, не находчив. Верил в то, что еле-еле держится на новгородском столе князь Александр, а он — крепче крепкого.
Как-то утром Борис Олелькович еще потягивался на перине, когда в горницу к нему постучался Нежила.
— Не гневись, осударь-батюшка, — поклонился он. — С доброй вестью к тебе.
— О чем весть? — насторожился боярин. — Не Изборск ли открыл ворота? — высказал догадку.
— Нет, не об Изборске молвлю… Поп наш, отец Симеон, возвернулся из Новгорода.
— Семен?! — боярин, точно подтолкнули его, спустил ноги на пол.
— В хоромах он. Ждет твоего повеления.
— Зови!
Борис Олелькович так обрадовался возвращению Семенка Глины, что, забыв и годы и степенство свое, готов был выйти ему навстречу. Нежила отступил за дверь. Оставшись один, боярин встал, выглянул в оконницу… На улице моросит муторный, мелкий дождь. Боярин отвернулся, надел домашний кафтан, окинул взглядом горницу. Взгляд его задержался на образе «Знамения».
— Милость божия, — промолвил. — Наконец-то вести их Новгорода… Ну, где Семен?..
Открылась дверь. В горнице показался исхудавший, с резко очерченными темными кругами глазниц Семенко Глина. Он, видимо, так спешил к боярину, что не успел снять ни скуфейки, ни крашенинного, с проторинами на локтях, дорожного зипуна.
— Отче Симеон! — боярин ступил навстречу.
Широко крестясь, Семен положил троекратный поклон перед «Знамением».
— Буди здрав, осударь-болярин, надёжа Великого Новгорода! — отмолясь, гнусаво, по-келейному, проголосил он. Дрожащими от волнения пальцами Семен извлек спрятанный на груди узелок, развязал его и положил перед Борисом Олельковичем черствую, жесткую, как черепок, заздравную просфору. — От святой Софии за твое здравие, осударь, проскурочка, — промолвил он. — Владыка архиепискуп пожаловал.
Боярин принял просфору. Прикоснувшись губами к тому месту на ней, где оставило след «копие» владыки, положил дар на холщовый налойчик перед образом и сказал:
— Спасибо, Семен! Небось притомился на дальнем пути, не след бы тревожить тебя расспросами, после скажешь, но одно поведай, кого видел на Новгороде, передал ли мои грамоты?
— Не суди, осударь-болярин, — начал Семен. — За великою радостью, что довелось бозвернуться здраву к тебе, забыл я молвить о делах новгородских. Жил я в Великом Новгороде милостью владыки. Принял меня в хоромах своих святитель, спрашивал о здравии твоем, взял грамоту и ответ дал.
Он спеша, так что оборвал крючки, распахнул зипун, порылся за пришитой изнутри тряпицей, достал из-за нее свиток.
— Хоронил и берег, осударь, — подавая свиток боярину, сказал он. — От владыки грамотка тут и от боляр.
— Каково жил в Новгороде? — спросил боярин, принимая свиток.
— Хорошо, так-то уж хорошо! Владыка архиепискуп велел давать мне корм, житье положил тихое. Ждут, ой ждут тебя, надёжа-болярин, у святой Софии. Велика радость будет на Новгороде, как услышат там о походе твоем.
Боярин, не перебивая попа, развернул свиток, взглянул на грамоты.
— Приведется, Нежила, брать указку, — сказал он стоящему молча зятю. — Прочитаем ужо… От владыки грамота и от боляр Якуна и Стефана… Пресвятая-то богородица Знамения заступила меня, как в явление свое заступила Новгород от суздальских полков князя Андрея Юрьевича.
