С этой точки зрения стоит ли искать разгадку сущности режима и оппозиционных течений, которые выступают против него, на знаменитой картине в Лувре: «Две нагие женщины в купальне: брюнетка и блондинка». Блондинка держит кольцо в правой руке, а брюнетка кладет руку ей на грудь. Интерпретация правдоподобна: блондинка Габриэль умерла, так и не сумев надеть обручальное кольцо на свой палец; брюнетка Генриетта д'Антраг готовится занять ее место, добиваясь благосклонности короля и достижения собственных матримониальных амбиций. Служанка в глубине картины готовит пеленку для младенца, который должен родиться. На самом деле, оставив в стороне финальный эпифеномен Шарлотты, этот немой диалог дам напоминает частично «двойную бухгалтерию» Беарнца в политике, эротике и дипломатии: дружественную терпимость к гугенотам, поддерживаемую Габриэлью, с одной стороны; антииспанскую стратегию, с которой исподтишка боролась Генриетта, союзница Мадрида, — с другой.
И все же «третье дано». Имеется «третья женщина» — третье основное направление. Если только не обратиться вновь в протестантство и аннулировать таким образом компромисс, на котором держится режим, то Генрих действительно не может позволить себе роскошь быть чисто пропротестантским королем (во Франции и в отношении стран востока или севера Европы) или, в другом отношении, быть испанофобом, одномерным, одержимым, и не более. Король должен найти среднее, компромиссное решение, благодаря которому он утвердит свой собственный католицизм, недавно подтвержденный при обращении в католическую веру (1593 г.), без того чтобы при этом обращаться к ханжескому фанатизму мадридского типа. Осуществленное таким образом компромиссное решение продиктовано как географией, так и религиозными и светскими причинами: оно находится в Италии, в папском Риме и во Флоренции Медичи.
Брак Генриха IV с Марией Медичи (декабрь 1600 г.), вскоре после смерти Габриэли, ясно подтверждает переориентацию королевской политики, которая к тому же произошла достаточно давно, задолго до брака с Медичи. Мария, которая совсем не глупа, не обладает большими талантами ни своей тети Екатерины Медичи, ни Анны Австрийской (в более позднее время); она, во всяком случае, окружает себя камарильей с Апеннинского полуострова, в которой супруги Кончини играют главную роль, а гугеноты, по определению, не имеют никакого влияния. Она главным образом играет роль символа или «маркёра» в отношении ватикано- или тосканофильских тенденций[138]: и те и другие в силу необходимости в какой-то мере подразумеваются во французской политике в результате изменения позиции самого суверена, семь лет назад присоединившегося к господствующей католической Церкви. После того как Беарнец отрекся от протестантской религии и ему было даровано из Рима отпущение грехов (1595 г.), королевство действительно постепенно сближается с папством, не доходя тем не менее до того, чтобы руководствоваться дошедшими с той стороны Альп декретами церковного Собора в Тренто (направленного против галликанства. — Пер.). Французская партия, финансируемая благодаря экю, посылаемым из резиденции короля — Лувра, образуется в конклаве в результате усилий посла Лувра в Вечном городе. В 1605 году папскую тиару получает франкофил Павел V. Каким далеким кажется время яростного папы Сикста Пятого, который отлучил Наваррца от Церкви в 1585 году!
Тем не менее сохраняется большая проблема Общества Иисуса, другой мощной организации, действующей из-за гор, столь воинствующей во благо Его Святейшества. В конце 1594 года покушение Жана Шателя на Генриха IV вызвало возмущение августейшей жертвы и еще больше — Парламента, весьма враждебного к святым отцам, последователям Игнатия Лойолы. Иезуиты, бывшим учеником которых являлся Шатель, были признаны ответственными за эту неудачную попытку цареубийства, раздавались призывы к их немедленному изгнанию из Франции. Выйдя в дверь, они вернутся через окно. Протестантские страны, в частности Англия, настолько ненавидели иезуитов, что решили в любом случае отказаться от их услуг, какими бы ценными они ни были в культурном плане. Но во Франции, где враждебность к ним была сильной у одной части элиты, они, однако, насчитывали многочисленных друзей среди католического большинства; было бы неразумным в конце концов не использовать время от времени их признанные таланты в области педагогики. Итак, Общество Иисуса возвращается тайно, потом массированно, на территорию Франции с 1602-1603 годов, сначала через Понт-а-Муссон в Лотарингии, затем благодаря высшему коллежу Ла-Флеш. Наконец, после получения всех законных разрешений, Общество Иисуса даже приставляет своего исповедника к Королю-повесе — эта тяжелая задача возложена на иезуита отца Коттона. Исключающая слишком яростное испанофиль-ство, но «по долгу службы» признающая иезуитов с оказываемыми ими услугами, Контрреформация в духе барокко на французский манер определяет уже в последнее десятилетие правления Генриха пределы их культурной экспансии. В самой Франции Общество Иисуса имеет проводников, занимающих важные посты: высшие чиновники Совета (Юро, Вильруа, Бельевр) поддерживают деятельность святых отцов. Напротив, по меньшей мере со сдержанностью, если не с опаской, относятся к иезуитам чиновники Парламента (почти все сторонники галликанства), а также многие интеллектуалы, являющиеся чиновниками по должности, но не по сути, во всяком случае, они находятся в начале пути к янсенизму. Арле, историк Паскье, Арно-старший, а вскоре и младший выступают против последователей Святого Игнатия, которые из-за этого надолго затаят злобу на весь род Арно.
Ставшая в различной степени проримской и проиезуитской, по зрелом размышлении — проитальянской (при всей испанофобии!), королевская политика должна также измениться и по отношению к предальпийской и трансальпийской Савойе; Генрих долго более чем холодно относился к герцогу Савойи, которого считал (и небезосновательно) поддерживавшим испанскую доктрину. Положение осложнилось настолько, что в 1600-1601 годах по французской инициативе была проведена краткая, но энергичная военная экспедиция против Савойи, дошедшая до Шамбери и предварительно подкрепленная артиллерией из 40 пушек благодаря усилиям Сюлли. Вследствие этого по Лионскому договору Беарнец вырывает у герцога Савойского несколько маленьких кусков: Бресс, Бюжей, Вальроне, Жекс. Этот квартет образует в наши дни вместе с Ла-Домб департамент Эн. Однако речь отнюдь не идет, по правде говоря, о ликвидации Савойи. Французы, скорее, хотят тумаками, дружескими или грубыми, подтолкнуть ее к итальянским землям, побудить ее (как это успешно сделает Наполеон III) к приобретению находящегося под властью испанцев Миланского герцогства; мимоходом проявляется особая забота о том, чтобы в противовес Турину и Шамбери гарантировать независимость Женеве, городу как гугенотскому, так и франкофильскому. Период войн с Италией, которые вели короли начиная с Карла VIII до Генриха II, во всяком случае прерывается. Разумеется, Франция испытывает на себе, с радостью или с терпением, итальянское влияние в религиозной, династической, культурной областях. Она поглощает его по гомеопатическому рецепту как противоядие от неперевариваемого экстремизма, который предлагает Кастилия. Католицизм вместо католицизма — лучше уж глотать эту микстуру с другой стороны Альп, чем из-за Пиренеев. Однако для Парижа больше не встает вопрос о присоединении итальянского сапога (разве что частями: голенище, каблучок, верх голенища), как это очень хотели сделать, но тщетно, Валуа эпохи Возрождения. Кожа этого сапожка оказывается действительно очень неподатливой: Испания теперь имеет неодолимые точки опоры в центральном, островном и полуостровном Средиземноморье. Франция отлично может здесь дразнить мадридского Габсбурга, но у нее нет больше ни воли, ни, может быть, сил вытеснить его оттуда.
XII. ЗЕМЛЯ И ГОЛУБАЯ КРОВЬ
Остается рассмотреть последний аспект движения к открытости, составляющего основу политического курса в период правления Генриха IV, который проводился при поддержке значительной части элит. Безусловно, речь идет о терпеливой стратегии «малых шагов», которая носила в большей мере практический, чем догматический характер. Этот последний аспект касается экономики: правящие круги опирались прежде всего на конъюнктурный и спонтанный экономический подъем, типичный для длительного периода послевоенного восстановления экономики. Историки дали этой позитивной фазе название «курица в горшке» (по выражению, которое приписывается Генриху IV[139]), означающее прекрасный период роста благосостояния крестьян и городских жителей. Этот период, очевидно, начался приблизительно в 1593-1594 годах, «курица в горшке» продолжала «тушиться на медленном огне» еще и после смерти Беарнца, возможно даже, этот период длился до большого поворота 1624-1635 годов, когда «завинчивание гаек» в области налогообложения кардиналом Ришелье и начало Францией прямых военных действий вновь вызвали ухудшение положения народных масс. Мы подробнее остановимся на хронологии этой экономической конъюнктуры в последних главах настоящей книги, посвященных подведению итогов экономического, социального, государственного развития Франции в период правления Генриха IV. Пока же рассмотрим только (исходя из тенденций к спонтанному экономическому подъему) проблемы политики активного экономического и финансового вмешательства государства как решающей составной части стратегии открытости, которую начали осуществлять во Франции власти на центральном и региональном уровнях. Наши размышления в связи с этим сконцентрируются на министре Сюлли, представляющем определенную культуру и определенную группу элиты.
