определению. Разве могла она хоть что-то противопоставить тому, что пережил я, разве теряла она своих друзей, разве получала похоронки на родных, разве сердце её хоть раз холодело от горя и каменело от ненависти, разве толкало это её хоть раз в огонь, на смерть, лишь для того, чтобы хоть немного облегчить это горе и выполнить приказ?
Я давил, она поддавалась, и вот мне уже предлагали дружбу, но мне не нужна была дружба из-под палки, мне уже нужно было только беспрекословное подчинение, и больше ничего.
И я сумел додавить, подчинить её себе, и вот уже ржание стало более похоже на жалобное, и вот мы уже отвернули от этого дерева, и я погнал этого коня к недалеко возникшему невысокому речному обрыву, взбодрив его по пути несколькими резкими ударами плети по крупу.
Лошадь на обрыв не хотела, она пыталась повернуть, сбросить шаг, остановиться, но плеть не давала ей притормозить, а я рвал ей морду уздой, направляя туда, куда мне надо, по праву полновластного хозяина.
И вот уже ошалевшая от всего произошедшего кобылица вынесла меня на обрыв, и вот мы с разгона плюхнулись в воду, причём мне удалось усидеть на её спине, а потом неспешно выбрались на берег. Там лошадь пошла было шагом, пытаясь отдышаться, но я снова взбодрил её ударом плети, заставив перейти на бег и подняться на небольшой холм. Там она снова несмело сбросила шаг, но я ей уже больше не помыкал, а дал остановиться и соскочил с её спины на зелёную, густую, яркую и праздничную траву.
Мы оба загнанно дышали, но я притянул её зачумленную морду к себе, чтобы от души поцеловать, а потом оттолкнул, отошёл и улёгся на траву навзничь, раскинув руки, чтобы перевести дух да посмотреть в небо.
Лошадь подошла и склонилась надо мной, но вместо её глаз и неба вдруг снова что-то мигнуло, и надо мной открылась крышка люка капсулы, да возникло лицо Анастасии, нависшее надо мной, и было этот переход до того забавен, что я не выдержал и улыбнулся, а она принялась тормошить меня и выволакивать из капсулы.
— А-плюс-плюс! — выкрикнула она в полном восторге, — А-плюс-плюс! Вы даже не представляете себе, что это значит!
Но знать-то я знал, это была высшая оценка из возможных, но, что это значит именно для неё, всё-таки, наверное, не представлял, уж слишком она радовалась.
— Ну и как вам этот, — я вылез из капсулы и встал рядом с ней, приняв нарочито скромный вид, от осознания произошедшего хотелось подурачиться, — цирк с конями?
— Нет слов, Александр, — быстро успокоившись, перешла на спокойный тон она, с непонятным выражением быстро взглянув мне в лицо, — нет слов! Я ведь была с вами всё это время, я всё видела и чувствовала, и…
Тут она обняла меня, и это было приятно, конечно, хотя это было такое себе объятие, так наши партийные руководители обнимаются и целуются, троекратно, по русскому обычаю, не дай бог ещё от неё такое пережить, официально-взасосное, но вместо этого крышка Олеговой капсулы откинулась в сторону и оттуда выскочил мой стрелок, радостный и возбуждённый до самой последней степени, он, по-моему, ещё не соображал, где он, он был ещё там, он кого-то только что побеждал и победил, но вот в глаза его пришло понимание ситуации и он, не сдерживаясь, заорал во всё горло:
— Муха, Саня, муха, понимаешь, села на главный предохранитель и коротнула его, чуть в Луну не врезались! А обгорелый трупик остался, на контактах остался, а автомат включает питание, его тут же снова коротит, и снова выключает! Еле-еле на аварийных перегрузках по десять же удалось её спихнуть!
— Какой ещё главный предохранитель? — удивился я, ведь теперь, после этой учёбы пополам с одновременным экзаменом я точно знал, что нет на этом, уже нашем, корабле такой архаики, как главный предохранитель, да и любых летающих насекомых тут тоже не может быть по определению, — какая ещё муха?
— Жирная, Саня, — Олег показал мне на пальцах, какая именно, — здоровая, сволочь! Ох, и выпила она мне крови, я ведь уже думал всё, долетался Олег Васильевич!
— Где-то я это уже слышала, — нахмурилась Анастасия, — где-то это было, но не могу вспомнить где. Ну да ладно, это уже не важно, а важно то, Олег, что и вы и Александр прошли испытание с высшей отметкой из всех возможных! Я знала это, мальчики, я верила в вас, и вот оно — получилось!
— Получилось, — подтвердил Олег и уселся на свободный табурет у стойки управления, под шарообразным экраном, колени-то у него всё-таки подрагивали, — ох и получилось, мать его за ногу!
— Получилось, — подтвердила Кэлпи, и изображение рыжей девушки в зелёном платье наизнанку высветилось на всех дисплеях корабля, — я в высшей степени довольна. И вашей квалификацией, и вашими личными качествами. Хотя вы, Александр, могли бы быть со мной не так категорично решительны.
На этих её словах глаза у Олега полезли на лоб, и он подозрительно-ревниво спросил:
— Вы чем там занимались, а?
— Ничем таким, — успокоила его Анастасия, — о чём бы Саша не мог рассказать собственной бабушке. Не переживайте, Олег.
— Прошу экипаж занять свои места согласно штатному расписанию, — предложила нам Кэлпи, которой не терпелось, я это чувствовал, пять лет безвылазного сидения на месте утомит даже искина, — для закрепления результата необходим один тренировочный полёт.
Я наконец обулся и прошёл на мостик, где уселся на центральное кресло перед большим экраном, не дожидаясь повторного приглашения. Страха или волнения не было, я ведь только что совершил сотни, если не тысячи вылетов, и все они для меня были реальными, дающими опыт и уверенность в себе.
Кресло оказалось мягким и удобным, в таком, наверное, можно даже полноценно жить, оно самостоятельно обхватило меня ремнями безопасности, если их можно было так назвать, а под руки, в районе кистей, поднялись и уткнулись мне в ладони две полусферы управления, они заменяли здесь собой всё.
Конечно, в режиме почти полной функциональности через сеть и собственный нейрокомп я мог управлять кораблём откуда угодно, даже из душа, даже едва проснувшись, но выжать всё из нашего звездолёта можно было только так, из капитанского кресла, дав не только себе присоединиться к кораблю, но и позволив ему целиком ощутить все желания и намерения своего пилота.
