— Я тебя не предавал! — перебил Ник. — Это ты меня бросила и уехала, а не я!
— Я тебя бросила?! Ты что, не понимаешь, что после того, как я застала вас вместе, я не могла оставаться с ней в одном доме?! Я же тебе тогда сказала — если ее не будет — я вернусь! А ты выбрал ее!
— Да если хочешь знать, ее не было в доме уже через час после твоего ухода! — рассвирепел он, вскочил и снова врезался затылком в потолок.
Черт возьми, ну что же это такое делается?! Морщась и потирая голову, он сердито взглянул на Нэнси.
Она уставилась на него так, словно у него выросла внезапно еще одна пара ушей. В глазах застыл неприкрытый ужас, рот был слегка приоткрыт, а лицо стремительно, буквально на глазах, бледнело.
Да что с ней?! Ник даже забыл, что сердился.
— Так ты-ы... — начала она непохожим на ее обычный, низким, рыдающим голосом. Рука взметнулась ко рту в странном жесте, виденном им лишь однажды — когда она пришла и застала на его постели Алисию. — Ты это сам? Не из-за нее — а просто, са-ам?
— Ты что?! — Он протянул руку, хотел встряхнуть ее за плечо...
— Не трогай меня! — Отшатнулась Нэнси, лицо ее болезненно исказилось. — Не трогай меня, не трогай!
В маленьком салоне ее крик прозвучал оглушительно громко. Она вскочила и, прижимаясь к стене, словно одна мысль о том, чтобы случайно соприкоснуться с Ником, была для нее ужасна, метнулась к спальному отсеку. Ворвалась туда, захлопнула за собой дверь; через секунду послышался еще один хлопок двери — в душевую, — и все стихло.
Фу-ух! Ну и темперамент! Ник с шумом выдохнул воздух и медленно сел. Хорошо еще, что никто не прибежал проверять, не убивают ли они тут друг друга!
Да что он такого особенного сказал, что вызвало эту внезапную вспышку?! И что значит «ты не из-за нее, ты сам»?..
Он подождал немного, потом разулся и откинулся на спину дивана, шевеля пальцами ног и чувствуя, как боль в ступнях постепенно отступает. Попытался вспомнить, о чем они говорили, когда Нэнси вдруг завелась. Кажется, о том, что он выставил Алисию из дома почти сразу после ее ухода...
Ну и что?
«Ты не из-за нее, ты сам»...
Ах вот оно что: речь, наверное, идет о том, что он тогда не позвонил ей — и не позвонил вовсе не потому, что Алисия продолжала находиться в его доме. Теперь, по прошествии стольких лет, Ник и сам понимал, что позвонить надо было — возможно, она тогда бы и не уехала. И вообще, все пошло бы по-другому... Но что теперь говорить?!
Хотя, конечно, жаль...
Из спального отсека не доносилось ни шороха. Может, плохо стало? Или, наоборот, спать легла?
Не выдержав, Ник подошел к двери, осторожно приоткрыл ее.
Нэнси сидела на постели. Не плакала, хотя глаза были красными, и не шелохнулась, когда он подошел и погладил ее по растрепавшимся волосам.
— Ты... извини. Наверное, мне тогда действительно стоило позвонить, сказать, что...
— Это не имеет теперь никакого значения, Ник, — перебила она спокойным, ровным и полным горечи голосом. — Никакого... Не беспокойся, я буду выполнять все условия нашего договора. Не знаю, правда, зачем он тебе понадобился — уж наверное, не из-за этой дурочки, с которой ты способен справиться одним щелчком пальцев. Если бы тогда, когда ты предложил мне его, я знала все, что знаю сейчас, я бы просто не пустила тебя на порог. Но теперь у меня нет другого выхода — и я буду играть роль твоей жены, и делать все, что положено, и спать с тобой... если тебе это нужно. Только не надо требовать от меня никаких чувств. У нас контракт. Он закончится — я уйду. И не надо мне ни твоих извинений, ни вот этих... ласк. — Неприязненно сдвинув брови, покосилась она на руку Ника, лежавшую у нее на плече.
Возможно, она ожидала каких-то возражений, но он молча повернулся и вышел.
Спорить, объяснять... зачем?! Ведь тогда, в отеле, Нэнси тоже кричала, плакала и обвиняла его во всех смертных грехах, вплоть до инцеста, — а наутро все было в порядке, без всяких слов и объяснений.
Завтра будет новый день... потом еще один, и этот досадный случай постепенно забудется. И когда-нибудь, в подходящий момент, он скажет ей... нет, он не станет оправдываться и говорить еще что-то про Алисию — он скажет совсем другое: что весь этот дурацкий, нелепый договор придуман им, чтобы они снова оказались вместе и смогли получше узнать друг друга — а потом решить, как жить дальше...
Глава 18
Теперь он знал, когда она становилась прежней Нэнси — во сне. Утром, когда за окном едва пробуждался рассвет, Ник просыпался, и она была рядом — теплая, своя, уткнувшаяся носом ему в плечо и смешно посапывающая. Темные тени ресниц прикрывали глаза, и лицо было спокойным и мирным.
Он смотрел на нее... долго — пока из-за какого-то донесшегося издалека неясного звука, или просто так, ресницы не начинали трепетать в преддверии пробуждения.
Потом глаза открывались. В первый миг в них еще хранилось сонное тепло, но через несколько секунд оно таяло, не оставляя взамен ничего...
Ничего... Именно этим словом точнее всего можно было охарактеризовать их отношения — ничего...
Они жили в одном доме, ели за одним столом и спали в одной постели — но при этом у Ника часто возникало ощущение, что живут они в параллельных, не соприкасающихся между собой мирах.
Сразу после пробуждения Нэнси уходила в ванную. Он не пытался задержать ее или попросить полежать с ним еще немного, хотя знал, что она подчинилась бы этой просьбе. Некоторое время лежал, прислушиваясь к доносившимся из ванны звукам, — потом вставал и шел к себе.
Следующий раз они встречались за завтраком. Безупречные манеры, пара-тройка вежливых, ничего не значащих реплик: «Передай, пожалуйста, соль... Нет, спасибо, я больше не хочу салата... Спасибо...» И лицо — не холодное, не отчужденное: ведь и холод и отчуждение — это тоже выражения. Никакое... Или как у человека, который думает о чем-то, недоступном другим, и почти не обращает внимания на окружающее.
Потом Ник шел к себе в кабинет. Что делала Нэнси? Он не спрашивал. Если, согласно расписанию, ежедневно вручаемому ей мисс Эмбер, где-то — на обеде, ужине или приеме — требовалось ее присутствие, Ник знал, что его жена, безупречно одетая, элегантная, светская и любезная, будет там вовремя.
Но чаще они ужинали дома... Те же ничего не значащие реплики: «Да... Спасибо... Передай, пожалуйста... Тебе положить?..», то же отрешенное, «никакое» лицо, начале он пытался разговорить ее, рассказывал что-то, не чувствуя отклика, шутил, не видя ответной улыбки, — потом постепенно перестал.
И — ночь... Его ночь, его время...
Ник входил через дверь, соединяющую их спальни, — нагой, как Адам. Знал, что застанет Нэнси в одной и той же, неизменной позе: на боку, спиной к нему; знал, что она даже не повернет голову, услышав его шаги.
