А ведь только месяц назад этот Франц в лесу, грязный и оборванный, показался ему дикарем, мало чем отличающимся от зверя.
К дрогам подошло несколько человек из отряда Генриха.
Быстро откинув траурное покрывало, они вмиг отогнули гвозди, которыми была приколочена крышка гроба.
Вынимая тяжелые кожаные мешки, они ловко передавали их из рук в руки, а затем грузили на лошадей, которых держал в поводу совсем молодой парнишка. Работали молча, быстро и бесшумно.
Когда последняя лошадь была порядком навьючена, Генрих тихо скомандовал:
– Ось! Камни!..
Валунов мелких и крупных здесь было достаточно. Гроб стал, пожалуй, еще тяжелее, чем был раньше. Не в силах дольше оставаться в укрытии, Збигнев кинулся помогать товарищам. Вместе с Робертом, Якобом и Францем они, приподняв задник дрог, заменили негодную ось целой, надели колеса, вставили чеки.
Генрих внимательно наблюдал за ними, то и дело поглядывая на кусты, за которыми пировали ландскнехты.
– Ну, готово! – сказал он. – Забивайте!
Гроб с наново приколоченной крышкой еле-еле взвалили на дроги и покрыли траурным покрывалом.
– Два кляпа! Веревки! – распорядился Генрих. – Становись у дверей, Збигнев. Прежде сунь им кляпы в рот, а потом вяжи! А я пойду в домик доложить, что все готово…
В эту минуту произошло нечто непредвиденное. Подвыпившие ландскнехты кто в лес, кто по дрова затянули песню.
– Ну и ну! – усмехнулся старый брат Роберт. – Гольдвассер, видно, и впрямь крепковат… Как бы та старая ведьма не услышала!
Генрих повернулся было бежать успокоить солдат, но запоздал: аббатиса, разгневанная, красная от злости, появилась в дверях.
– Эй вы, бездельники! – закричала она. – Заткните свои глотки. Я наложу на вас епитимью за кощунство!
Медлить нельзя было. Солдаты могли ее услышать, а тогда все пропало!
– Хватайте ее, Збигнев и Якоб, – тихо сказал Генрих, – а с той я сам справлюсь! Кляп, кляп первым делом!
Через минуту мать настоятельница, связанная и с кляпом во рту, красная от натуги, пыталась освободиться от пут. Скоро рядом с ней оказалась мать казначея.
– Ну, барон Мандельштамм поблагодарит нас, ребята! – во всеуслышание объявил Генрих. А тихо добавил: – Франц, Збышек, живо за Миттой и Уршулой! Усадите их на коней – и рысью к охотничьему домику! А этих сажайте во второй возок да дверцу его забейте гвоздями! Ты, Якоб, – браво скомандовал Генрих, – скачи навстречу господину барону, предупреди, что мать аббатиса везет золото и Митту! А пока барон встретит этот караван да во всем разберется, – добавил он старику на ухо, – ты давай тягу к нам! К тому времени мы будем уже далеко. Лошадь привязана у большой ели.
Збигнев, Роберт и Франц подбежали ко второму возку.
– Уршула! – гаркнул Франц и подхватил на руки выскочившую из возка девушку.
Збигнев с бьющимся сердцем заглянул внутрь. В темноте он различил неподвижную темную фигуру. Тихий, очень тихий голос произнес:
– Это вы, пан Збигнев?
Самообладание вернулось к юноше. Осторожно вынеся девушку из возка, он направился к переминающимся с ноги на ногу лошадям. Усадив Митту на луку седла, он быстро вскочил на коня. Франц передал Уршулу Роберту и, вскакивая на своего серого, успел только сказать:
– До свиданья, Уршула! Сегодня же свидимся! А мне еще нужно подсобить пану Генриху…
Генрих с Францем еле втиснули упирающихся монахинь во второй возок и накрепко забили его дверцу гвоздями. Задернув на первом возке занавески, Генрих дождался, пока Збигнев и Роберт с девушками отъедут подальше, а затем пошел к ландскнехтам.
– Господин ротмистр! – закричал он. – Пора в путь! Мать аббатиса с казначеей уже откушали и уселись в возок. Что-то тихо там, сон их сморил, что ли? А то очень гневались, что вас нету! Второй возок мы на совесть забили гвоздями, как вы велели…
Не прошло и получаса, как бородачи форейторы уселись на лошадей, а ландскнехты построились рядами.
С диким гиканьем, шумом и треском понеслись повозки и дроги вслед за пьяным командиром, пустившим лошадь в галоп.
Генрих усмехнулся, вскочил на коня и помчался с Францем во весь опор догонять Збигнева и Роберта.
По дороге Збигнев пытался заговорить с Миттой, но та только куталась в покрывало и отмалчивалась. В охотничьем домике он поручил бедняжку попечению Уршулы.
– Она уже с неделю не в себе, – пояснила огорченная девушка. – Не ест, только пить просит и вся горит, как в огне… Огневица у нее, видать…
Голова Збигнева горела, руки дрожали…
«Огневица никак тоже?» – подумал он невесело и, чтобы успокоиться, вышел немного подышать лесным сладким воздухом.
Когда он вернулся, Митта уже лежала на скамье, переодетая в мирскую одежду и укутанная шалью, а Уршула дремала на скамейке у ее изголовья. Збигнев тоже прилег на скамью у окна. Роберт пошел собрать для очага хворосту. Вернулся он вместе с запыхавшимися, но веселыми Генрихом и Францем.
Очнувшись от дрёмы, Уршула, кинувшись Францу на шею, прошептала:
– Франек мой, теперь мы уже никогда с тобой не расстанемся! Только вот беда: панна Митта совсем расхворалась, горит вся, говорит что-то, а что, и сам пан ксендз не разберет.
– Печально, – суховато и сдержанно произнес Генрих. – Мы не позже как через час должны выехать отсюда. Барон с отрядом может здесь быть поутру, и к утру нам надо добраться уже до вармийской границы. Збышек, оттуда вы двинетесь на Гданьск… Брат Роберт, – обратился он к вошедшему, – золото надежно спрятано?
– Надежно, брат Генрих, как ты приказал!
– Подбери с десяток парней на добрых конях и хорошо вооруженных. Пусть прибудут не позднее как через час. По дорогам рыщут ландскнехты – может, придется пустить в ход оружие.
При неверном свете очага Збигнев внимательно пригляделся к Митте.
«Пан Езус, что они с ней сделали!»
В комнате стало точно темнее от горящего очага. В углу о чем-то шептались счастливые Франц и Уршула. Збигнев сидел у ног Митты и не мог отвести от нее глаз.
За окнами начинало сереть. Рассвет был холодный и туманный. Роберт привел людей с конями. Копыта лошадей были обернуты рогожей.
Первым на дорогу выехал Генрих, за ним – Збигнев, обхвативший правой рукой безжизненную Митту, за ними – Франц с Уршулой, далее скакал Роберт с десятью вооруженными братьями.
Дорога казалась пустынной. До самого восхода солнца ни одна душа не попалась им на пути. Наконец повеяло свежей, такой знакомой Збигневу прохладой, лицо обдуло соленым ветерком.
Лес поредел, перешел в мелкий низкорослый кустарник, а за ним открылась песчаная гладь с волнистыми грядами дюн. Лошади с трудом переступали по песку.
