тебе нравится.
Когда же она поймет, что нет ничего, чего бы я для нее не сделал? Что если это то, чего она хочет, или это пойдет на пользу ее здоровью, я это сделаю. Я получу все, что угодно. Она хочет сад с лавандой? Я подарю ей два.
Она этого заслуживает.
— Это все фальшивка, Сайлас.
Как будто она пытается напомнить себе об этом, как будто она пытается заставить себя поверить в это, хотя я не думаю, что мы когда-либо притворялись. Я ни разу не притворялся с ней.
— Но это кажется настоящим, верно?
— Вот это меня и пугает, — она подносит чашку к губам, делает глоток и смотрит на меня поверх края, ее лицо скрыто капюшоном.
Я полностью поворачиваюсь, опуская одну ногу на пол.
— Почему ты так боишься причинить мне боль?
Наступает тишина, она смотрит мне в глаза, а я не могу ее прочитать. Я понятия не имею, что она хочет сказать. Ее пустой взгляд разбивает мне сердце: что бы ни заставило ее оттолкнуть меня, это пугает ее так сильно.
— Я знаю, что то, что я собираюсь тебе рассказать, покажется безумием. Как будто я все выдумала или все это только в моей голове, и, возможно, так оно и есть, но для меня это реально. Это вполне реально, и если я расскажу тебе… — она глубоко вдыхает, всхлипывая. — Когда я расскажу тебе, мне нужно, чтобы ты поверил мне, Сайлас. Пообещай, что не будешь заставлять меня чувствовать себя сумасшедшей.
Коралина понятия не имеет, насколько сильно я ее понимаю. Я отчаянно нуждаюсь в ком-то, ком угодно, кто подтвердит то, что происходит в моей голове. Она понятия не имеет, как далеко мне пришлось зайти, чтобы исказить правду, чтобы она соответствовала представлению других людей обо мне.
Что бы она ни сказала, я ей поверю, потому что знаю, как это больно, когда никто другой не верит.
— Я обещаю.
И этого достаточно. Моего обещания достаточно, чтобы она начала говорить. Я позволил ей впервые поделиться своей историей с тем, кто понимает, каково это — хранить тайну. Скрывать правду — значит нести ее на плечах, как столетнюю войну.
Это история, которая начинается с того, что, когда она была маленькой, она встретила на свадьбе мальчика, который подарил ей розу и был первым, кто сказал, что любит ее. История, которая закончилась тем, что мальчик погиб в автокатастрофе той же ночью.
Первая жертва проклятой.
— Я забыла о нем, как будто он ничего не значил, как будто он был всего лишь пятном в моей памяти. Я выросла и не вспоминала о нем до тех пор, пока не перешла в среднюю школу. Пока я не встретила парня по имени Райли.
Я хмурюсь, слушая, как она говорит. Я считаю, что задавать вопросы, когда людям есть что сказать, бесполезно. Если вы дадите другим возможность высказаться, они расскажут вам все, что вам нужно знать.
Коралине нужен был только надежный слушатель, которому она могла бы рассказать о своей печали, а остальное придет само.
— Мы встречались в шестом классе. У него была такая щель между зубов, что я думала, будто это самая милая вещь, которую я когда-либо видела. Он был похож на Джастина Бибера, — она смеется, как будто все еще видит его лицо в своем воображении. — В последний учебный день перед летними каникулами он поцеловал меня на лестнице. Это было быстро, мило, приятно. Все, что ты ожидаешь от первого поцелуя. Перед тем как уйти, он пробормотал «Я люблю тебя» так быстро, что я даже не успела сказать ему то же самое в ответ. Не могу вспомнить, имела ли я это в виду или нет. В тот вечер я несколько часов просидела у телефона, ожидая смс или звонка от него, но их так и не последовало. На следующее утро отец сообщил мне, что Райли утонул в соседском бассейне. Вот так просто он был, а потом его не стало.
Я смутно помню, как мальчик из нашего класса утонул, погиб в результате несчастного случая. Подобные вещи не остаются незамеченными в слухах. Я просто никогда не знал, что Коралина встречалась с ним.
Ее тихий плач переходят в рыдания, она отчаянно пытается вытереть слезы руками, плечи трясутся. Теперь, когда я уверен, что ее плач после секса был вызван не травмирующими воспоминаниями, я сокращаю дистанцию между нами.
Я беру у нее кружку с чаем и ставлю ее на тумбочку, прежде чем обнимаю ее. Я прислоняюсь спиной к изголовью кровати и сажаю ее такую маленькую себе на колени.
То ли она устала бороться со мной, то ли просто физически истощена сегодняшним днем, но она прижимается ко мне. Сдается, тает и опускает голову мне на грудь. Я позволяю ей найти убежище здесь, в моих объятиях.
— А потом Эммет, боже, Эммет… — она задыхается от слов, и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги из-за нее.
Я прижимаю ее к своей груди, моя рука у нее на затылке, а другой рукой провожу вверх и вниз по спине, успокаивая ее. Мои губы прижимаются к ее макушке. Все, чего я хочу, — это защитить ее от этого, оградить от боли, потому что, черт возьми, больше никто не смог. Никто не позаботился о ней, и это одновременно раздражает и ломает меня.
— В 1997 году «Дип Блю» стал первым компьютером, победившим чемпиона мира по шахматам, — тихо говорю я, крепко прижимая ее к себе. — «Дип Блю» обменял слона и ладью на ферзя Гари Каспарова, пожертвовав конем, чтобы занять позицию на доске.
Коралина икает в моих объятиях, внимательно слушая, как я продолжаю.
— Это мой любимый матч всех времен, потому что у Каспарова был шанс. У него была выгодная позиция, но он сдался, впервые в своей карьере признав поражение. Когда его спросили об этом, он сказал, что потерял боевой дух.
Я чувствую, как Коралина слегка расслабляется, прижимаясь ко мне, и останавливаюсь, чтобы нежно поцеловать ее в висок, мой голос звучит нежнее, чем когда-либо.
— Нет поражения, если ты отказываешься проигрывать. Мы можем потерпеть поражение, только когда перестаем верить в себя, Коралина.
Она поворачивает голову и смотрит на меня снизу вверх, уткнувшись подбородком мне в грудь.
— Откуда ты так много знаешь о шахматах?
— Когда я был маленьким, я постоянно слушал шахматные матчи в наушниках. Это успокаивало меня, когда мне нужно было слишком много сказать, но не было места для разговоров.
Мы погружаемся в мой серый
