и был заменен чем-то, что мне не принадлежало. Я стал гребаным трупом, и никто, кроме меня, не мог учуять мой гниющей запах.
Самое страшное? Я не могу на них обижаться.
Не тогда, когда у них не было выбора. Один врач сказал им, что все, что я видел в тот день, было галлюцинацией. Мысли в моей голове теперь запятнали мою реальность. Мать и отец были в ужасе за меня. Все, чего они хотели, — это помочь.
— Какое-то время они заставляли меня поверить в это. Что я все это придумал, — я провожу руками по лицу. — Потом я встретил Розмари.
Потом я встретил Рози, и все изменилось.
— Это ведь она была той девочкой, которую ты видел, да? — спрашивает Коралина, двигаясь ближе по мне, обнимает меня и ногтями поглаживает кожу головы.
Я киваю.
— Она никогда бы не рассказала мне о жестоком обращении, если бы я этого не видел. Никогда не рассказывала мне, почему она вообще ходила к психиатру. Рози умела хранить секреты. Даже от меня.
Я не знаю, почему мы никогда не встречались до того, как нам исполнилось пятнадцать, но, похоже, Вселенная знала, что мы нужны друг другу, чтобы выжить.
— Я пообещал ей, что никогда никому не расскажу, и она пообещала верить мне, когда я сказал ей, что голосов не было, что я не схожу с ума.
Я прожил всю свою жизнь с фальшивым диагнозом «шизофрения», чтобы сохранить ее тайну. Чтобы обезопасить ее. Потому что она была единственным человеком, который у меня был, и я не хотел ее терять.
— Мой психический срыв после возвращения Сэйдж был настоящим. Вся эта травма от потери Роуз, это просто… — я выдыхаю, прижимаясь к рукам Коралины. — Это было ужасно, но госпитализация была лучшим решением для меня. Если бы этого не случилось, меня бы здесь не было. Я бы сам не узнал правду.
Головной боли нет, только полное облегчение.
Плотины внутри меня рушатся сами собой. Я больше не чувствую себя запертым в собственной голове. Я — стремительная река, текущая, чувствующая.
— Ребята, — бормочет она. — Они не знают?
Я качаю головой.
— Рассказать им тогда означало бы предать Рози. Я не мог так с ней поступить.
Даже если бы мне этого хотелось. Даже несмотря на то, что я умолял ее позволить мне рассказать им, просто чтобы мои самые близкие друзья знали меня таким, какой я есть на самом деле, а не тем, кем меня считают в этом городе.
Но она отказалась, это был наш секрет. Я не мог рассказать им правду о Розмари. Поэтому я проглотил ее, разжевал, как гвозди, и жил с тем, что они протыкали мне горло каждый раз, когда я открывал рот.
Пока я просто не перестал говорить, потому что врать им было чертовски больно.
— Когда будешь готов, — шепчет она, зевая, — сам им расскажешь. Я буду с тобой. Мы можем сделать это вместе.
Я смотрю на нее, подношу ладонь к ее щеке и провожу большим пальцем чуть ниже глаза. Уголки ее губ приподнимаются в легкой улыбке. Видеть ее такой, уязвимой и открытой, я наполняюсь теплом.
Эта девушка — не проклятие, и никогда им не была.
Она — чертов подарок.
29. РОЗОВЫЕ ГВОЗДИКИ
Коралина
Последнее место, где я ожидал оказаться в своей жизни, — это у могилы Розмари Донахью.
Я не знала ее.
Мы ни разу не общались, у нас почти не было общих занятий. Я не пришла на ее похороны, хотя вся школа пришла. Я не знала ее.
— Надеюсь, ты любишь гвоздики, — бормочу я обветренному камню в земле, устанавливая купленные цветы на ее надгробии. — Гугл сказал, что розовые должны символизировать благодарность или что-то в этом роде.
Я воздерживаюсь от того, чтобы стукнуть себя ладонью по лбу. Что она сделает? Вернет их, если ей не понравятся эти гребаные цветы?
С моей стороны это уже кажется глупостью, как будто я все порчу. После прошедшей ночи с Сайласом, после того, как я услышала его историю, его правду, а затем не спали до рассвета, разговаривая, сегодня я хотела сделать только одно.
Я хотела поговорить с Розмари.
— Я знаю, это, наверное, действительно странно, что я вот так заявилась. Мы не знаем друг друга, но я не чувствую, что ты мне совсем чужая. Я влюбляюсь в человека, которого ты когда-то любила, и мне кажется, что это каким-то образом связывает нас. Я имею в виду, мы должны быть в некотором роде похожи, верно? Нам нравится один и тот же типаж.
Я испытываю искушение посмеяться над собственной шуткой, чтобы успокоить нервы, но когда тишина отвечает мне, я начинаю беспокоиться еще больше. Может быть, это потому, что я впервые открыто признаюсь в своих чувствах к Сайласу его умершей девушке.
Я чувствую себя образцом эмоциональной некомпетентности.
— В любом случае, это не то, что я хотела сказать, и если ты слушаешь, я надеюсь, ты поймешь, что я говорю серьезно, — я перевожу дыхание. — Спасибо. Спасибо тебе за то, что ты любила его. Я никогда не встречала человека, который был бы настолько достоин любви каждую секунду каждого дня, как Сайлас.
Я даже не уверена, что любви, которую я могу подарить, достаточно для такого мужчины, как он. Мое сердце похоже на грязный, почерневший, прогнивший орган, который я вручаю человеку с чистыми руками. Оно склеено старыми пластырями и жевательной резинкой. Оно не целое, оно разбитое и жалкое, и я знаю, что он заслуживает большего.
Возможно, он даже не примет его. На его месте, я бы не приняла.
— Спасибо тебе за то, что любила его, за то, что показал ему, как любить других. Его сердце помогло мне гораздо больше, чем я способна понять. Я думаю, что доброта, с которой все всегда говорят о тебе, передалась и ему, возможно, он этого даже не заметил.
Тишина кладбища окружает меня, и я немного благодарна ей за это в этот момент. Я могу говорить здесь все, что захочу, и это ничего не изменит, но мне приятно поблагодарить ее. Выразить свою благодарность.
— Я думаю, я так упорно сопротивляюсь ему, потому что поняла это с того первого телефонного звонка, понимаешь? — я делаю паузу, качая головой. — Я понимаю, что ты не можешь ответить на это. Извини. В любом случае, мне кажется, что еще до того, как он узнал меня, на той крыше, я была сломлена, и это было нормально. Он
