Но самое поганое было, когда они двое ее гоняли, Клесх и ратник городской. Вот где мука! Два мужика здоровых против девки!
Помнится, остановились они на седмицу в городке под названием Суйлеш. Ратоборцем там был крепкий мужик, роста невысокого, но силы предивной. Ох, донимали они ее!.. Тогда казалось, малой потачки не давали. Сейчас же вспоминала и понимала – жалели. Но об ту пору Лесана этого не замечала. И однажды отшвырнула меч, выхватила из-за пояса нож и кинулась на наставника. Повалила его наземь, приставила клинок к горлу, а рука ходуном ходит. Закричала в лицо:
– Убью! Убью, гнида! Ты сейчас, может, и сильнее, но я заматерею – уже не отмахнешься!
Думала, испугается. Но он смотрел спокойно, хотя по шее текла кровь, заползая под ворот рубахи.
– Если заматереешь и не смогу отмахнуться, значит, крефф я неплохой.
Сказал и смотрит.
Она нож отшвырнула, сползла на землю и сжалась в комок. Плакать давно уже не умела, кричать стыдно было, а говорить и даже просто на ноги встать не могла. Клесх тогда поднял ее на руки и, как дите малое, в избу отнес. Сам раздел, уложил на лавку, укрыл одеялом. Она была словно деревянная.
Ратоборец Суйлеша сказал в тот раз (она слышала сквозь полусон):
– Строг ты с ней.
– Жалеть буду – пропадет. Так что пусть уж лучше сейчас едва дышит, чем потом сгибнет.
Девушке стало стыдно. Но обида на наставника все одно никуда не делась. И потом не раз еще хотелось убить скотину бессердечную.
А теперь лежит на войлоке своем, нежится. И как подумаешь, что через месяц в разные стороны жизнь раскидает, так тошно, будто руку отрезают.
Лесана молчала, думая, как ему растолковать это. Потом поняла, что глупо объяснять. Зачем? Все одно скоро жизнь и ее, и его изменится, говори – не говори. Ничего не выправишь.
Но все равно сжималось сердце.
Три года! Три. Каждый день вместе. Хранители знают, как же не хотелось возвращаться в эту треклятую Цитадель! Смех один – уезжать оттуда тяжко было, а вернуться еще тяжелее. Мало предстоящей неизвестности, так еще и подступят, не отпустят ведь.
…Ели они в молчании, дуя на горячую похлебку. Лесана прятала улыбку, глядя на кислую физиономию креффа. Клесх был непривередлив, но грибы не любил – страсть. Наконец мужчина не выдержал.
– Что?
Выученица сделала изумленное лицо и посмотрела на него растерянно.
– Ты всегда готовишь эту дрянь, когда хочешь почесать языком. – Сотрапезник ткнул в ее сторону ложкой. – Говори, что тебе от меня надо? Отчего я так страдаю, жуя этих слизней?
– Скажи, почему ты против, чтобы я навестила родителей?
– Против? – Клесх отставил миску. – Против?
– Да. Я сказала, что хочу поехать домой, а ты рассмеялся и ответил: «Ну-ну. Дней пять дам». – Она старательно передразнила креффа. – Почему пять? Мне шесть дней пути туда!
Клесх рассмеялся.
– Значит, я за это нынче мучаюсь? Да поезжай хоть на две седмицы! Но я буду ждать раньше.
Она зло бросила ложку в котелок.
– Вот что ты за человек?!
– Я не человек. Я обережник. Что, сыта? Так я доем? – И он невозмутимо придвинул к себе котелок, выкинул ее ложку и принялся уплетать остатки похлебки.
Лесана плюнула и ушла на свой войлок.
Если б кто-то попросил выученицу Клесха поведать, как она жила три года, странствуя с креффом по городам и весям, девушка, наверное, не смогла бы рассказать красиво и складно.
Да и что там рассказывать? Про дни, проведенные в седле – под ветром, дождем, снегом ли? Про ночевки под открытым небом, когда либо гнус одолевал, либо холод? Про то, как иной раз по осени просыпалась, а волосы (по счастью, короткие) примерзали к скатке, подложенной под голову? Или как опухали лицо и руки в середине зеленника – начале цветеня от укусов комаров и мошек?
О том, как училась владеть мечом? Как убила первого оборотня, который на ее худую «удачу» оказался не волком, не лисом, не лесным котом-рысью, а медведем? Или вспомнить, как Клесх бегал за ней с дрыном наперевес по глухой деревеньке и орал: «Убью малахольную!» Ну, это после того, как она Даром его шарахнула, приняв среди ночи за Ходящего.
Крефф сдуру ума в потемках ушел с сеновала, где они ночевали, а когда возвращался, Лесана – им же самим обученная спать чутко – спросонья перепугалась и вдарила Силой. Хорошо хоть наставник, жизнью ученный, увернулся – только с лестницы упал. Однако приземлился как кот, тут же схватил какую-то жердину и во мраке ночи гонял послушницу по веси.
С той поры девушка научилась отличать его шаги от прочих других. Даже дыхание его ни с чьим другим не спутала бы никогда. За годы странствий наставник и послушница словно вросли друг в друга. Научились понимать даже взгляды.
– Вот скажи, – однажды спросила креффа Лесана. – Как быть, ежели обидел кто, а проучить не можешь?
Он пожал плечами:
– Ждать.
– Сколько?
– Пока случай не представится.
– А как понять, представился или нет?
– Почуешь. Человек, как зверь, слабость нутром ощущает. Не объяснить.
– Но как?
Клесх помолчал, а потом сказал:
– Бояться перестанешь. Ненавидеть перестанешь. Вот тогда и дождешься.
– Как это – ненавидеть перестанешь? Это что же, простишь? – удивилась девушка.
– Нет. Ненавидеть перестанешь, но помнить будешь.
Выученица задумалась.
– Дак ведь после этого и наказывать незачем…
– Ты наказать или отомстить собралась? – прямо спросил крефф.
Лесана смешалась:
– Не знаю… А это не одно и тож?
– Не одно. – Он покачал головой. – Месть убивает. Наказание – учит.
Его собеседница озадачилась и замолчала. Впервые поняла, что не знает, чего именно хочет. Проучить? Изничтожить?
– А и то и другое? – спросила она после долгого молчания.
Наставник посмотрел на послушницу удивленно.
– И то и другое, девка, это – свадьба. – И он рассмеялся беззлобно.
Лесана нахохлилась. Вечно вот так. Обхохочет ее и дела нет.
– Ты кому мстить-то собралась, цветочек нежный? – спросил крефф. – Уж не мне ли?
Она надулась и уставилась, глядя вперед, на раскисшую весеннюю дорогу, на слякоть, чавкающую под лошадиными копытами.
– Ну и том спасибо, – от души поблагодарил мужчина и задумчиво произнес: – Отомстить и наказать, значит…
Клесх помолчал, а потом сказал:
– Знать, сильно тебя кто-то обидел. Ну, гляди. Чтобы отомстить, надо человека самого главного в жизни лишить. Силу явить. Такую, с какой справиться нельзя. А чтобы научить, нужно дождаться, когда он от потери своей на стену полезет. И вернуть, как было. Но так, чтобы помнил: в любой миг обратно все отнять можешь. Страх и сомнение – лучшие наставники.
Она кивнула. Клесх не допытывался более, кто ее обидел. Лесана – вой. И обидчиков своих наказывать должна только сама. Девка она была беззлобная, но ежели что в голову втемяшит – супротив поворотить силу недюжинную надо. И терпение. Того и другого у Клесха было хоть и не с запасом, но как-то управлялся. Правду сказать, иной раз и он не знал, как поступить и что сказать. Потому что, как ни гонял наставник выученицу, как ни трудил, девку в ней истребить было нельзя. Хотя, по чести говоря, он и не пытался, тут либо само отстанет, либо огнем не выжжешь. Оттого крефф лишь наблюдал и не вмешивался. Однако же молчаливое попустительство не мешало ему посмеиваться над послушницей, которая даже в портах и с мечом умудрялась оставаться обычной девкой.
Вот взять случай, который года два назад приключился, по весне.
Устали они тогда смертельно. Снег только-только сошел, дорога раскисла, а им обоз провожать. Умаялись, пока купцов до Кухыновки довели. Будто Встрешник дорогу перешел. То подпруга у лошади лопнет, то ось у телеги треснет или увязнет она. За весь невеликий путь больше стояли по стремена в грязи, чем ехали.
Да еще головной обоза мужик суетливый да скользкий попался. Все блажил, что еще одной ночи в лесу его товар не переживет, дескать, соль отсыреет. Напирал на убытки, материл сопутников, ругался, требовал оборачиваться быстрее, а потом и вовсе принялся стенать, что всюду простой да урон. Намекать взялся, чтобы ратоборцы плату скостили – мол, не по его вине задержки. Нудел и жаловался. Всю душу вымотал.
