на флот, которому мы, возможно, не сможем заплатить, и на лояльность которого, даже если сможем, нельзя положиться, как, — спрашивал он, —
мы выйдем из этой проклятой войны без революции?» Для Джефферсона и республиканцев война с Францией была немыслима, и её нужно было избежать практически любой ценой. Война сыграла бы на руку федералистским «англоманам» в Америке и разрушила бы республиканский эксперимент повсюду. В этой запутанной и эмоциональной атмосфере Адамс назначил во Францию комиссию из трёх человек для ведения мирных переговоров — Чарльза Котесуорта Пинкни, министра, которого отказались принять французы; Джона Маршалла, умеренного федералиста из Вирджинии; и Элбриджа Джерри, причудливого друга Адамса из Массачусетса, который был ещё более антипартийным, чем сам Адамс.
Министр иностранных дел Франции Шарль Морис де Талейран-Перигор, как и Джефферсон, был известен своим изяществом и умением скрывать свои чувства. В данный момент он не спешил вести переговоры с Соединёнными Штатами и не считал, что это необходимо. Америка не представляла угрозы для Франции, считал он, и большинство её жителей, похоже, сочувствовали французскому делу. На самом деле Джефферсон советовал французским дипломатам в Америке, что промедление — лучшая линия для французов, потому что, как он и многие другие полагали, война между монархической Британией и революционной Францией не продлится долго. Франция завоюет Британию, как завоевывала другие страны Европы.
Однако Директория, возглавлявшая французское правительство, была не так сильна, как предполагали победы её армии на континенте. Её власть не только шаталась и всё больше зависела от армии, но она отчаянно нуждалась в средствах и не проявляла интереса ни к чему, кроме как к выколачиванию денег из своих государств-клиентов и марионеточных республик. Поэтому, когда американские посланники прибыли в Париж в октябре 1797 года, они были встречены рядом унизительных условий ещё до начала переговоров. Агенты Талейрана и Директории, позже названные «X, Y и Z» в опубликованных в Америке депешах, потребовали, чтобы американское правительство извинилось за враждебную речь президента Адамса в Конгрессе в мае 1797 года и взяло на себя ответственность за все непогашенные французские долги и компенсации, причитающиеся американцам. В то же время эти французские агенты настаивали на том, чтобы Соединённые Штаты предоставили Франции «значительный заём» и дали Талейрану и Директории крупную сумму денег для их «личного пользования», то есть солидную взятку в пятьдесят тысяч фунтов. Только в этом случае французское правительство могло бы принять американских комиссаров.
За этими просьбами последовали едва завуалированные угрозы. Нейтралитет Америки, по словам французских агентов, больше невозможен: все страны должны помогать Франции или считаться её врагами. В апреле 1798 года, после нескольких месяцев дальнейших обсуждений, отвращённые Маршалл и Пинкни вернулись в Соединённые Штаты. Джерри, опасаясь, что война с Францией «опозорит республиканизм и сделает его предметом насмешек деспотов», остался.
Тем временем Франция постановила, что любое нейтральное судно с английскими товарами может быть конфисковано — фактически отрицая, что свободные корабли означают свободные товары, и заявляя о своём праве конфисковать практически все американские суда в открытом море. Президент получил депеши, которые написал Маршалл, описывающие «дело XYZ» и крах переговоров с Францией. Не раскрывая депеш, Адамс в марте 1798 года сообщил Конгрессу о провале дипломатической миссии и призвал вооружить торговые суда Америки.
Ничего не зная о содержании депеш, вице-президент Джефферсон был в ярости от необдуманного и иррационального, по его мнению, поведения президента. Он считал, что послание Адамса было «почти безумным», и полагал, что отказ администрации обнародовать депеши был прикрытием. Он продолжал призывать своих друзей-республиканцев в Конгрессе отложить любые дальнейшие шаги к войне. «Если бы мы могли выиграть этот сезон, — сказал он Мэдисону, — мы были бы спасены».
По стране поползли слухи о войне. В январе 1798 года принятая в Конгрессе федералистами мера по финансированию дипломатических миссий за рубежом привела к предложению конгрессмена-республиканца Джона Николаса из Вирджинии сократить всё дипломатическое ведомство и, возможно, в конечном итоге вообще его ликвидировать. По словам Николаса, у исполнительной власти и так слишком много власти, и её необходимо сократить. Это положило начало шестинедельным дебатам, которые выпустили на волю все предвзятые подозрения и гнев, копившиеся со времён борьбы вокруг Договора Джея. «Законодательное собрание настолько расколото, а партии в нём настолько озлоблены друг против друга, насколько это вообще можно себе представить», — заключил сенатор Джеймс Росс из Пенсильвании. Возможно, это казалось невозможным, но ситуация становилась всё хуже.
Республиканцы требовали обнародовать депеши комиссии, не понимая, насколько они вредят их делу. Когда в апреле 1798 года страна наконец узнала об унизительных обстоятельствах «дела XYZ», она пришла в ярость от гнева на французов. Публикация депеш, — сказал Джефферсон Мэдисону, — «произвела такой шок на республиканские умы, какого ещё не было со времён нашей независимости». Особенно смущали ссылки французских агентов на «друзей Франции» в Соединённых Штатах, подразумевая, что в стране существует некая пятая колонна, готовая помогать французам. Многие из «колеблющихся персонажей» Республиканской партии, жаловался Джефферсон, так стремились «избавиться от обвинения в том, что они французские партизаны», что толпами переходили в «партию войны».
Федералисты были в экстазе. «Якобинцы», как Фишер Эймс и многие другие федералисты обычно называли республиканцев, «были сбиты с толку, а триммеры исчезли из партии, как ветки с яблони в сентябре». Даже «за дверями», сообщал государственный секретарь Пикеринг, «французские приверженцы быстро прекращают поклоняться своему идолу». «При таком положении вещей, — стонал Джефферсон, — федералисты «будут нести всё, что им заблагорассудится». В течение оставшейся части 1798 и в 1799 году федералисты выигрывали выборы за выборами, что было удивительно даже на Юге, и получили контроль над Конгрессом.
Президент и его министры, как заметил изумлённый Фишер Эймс, наконец-то стали «решительно популярны». Эймс был поражён, потому что в соответствии с федералистской схемой вещей федералисты не должны были стать популярными до тех пор, пока американское общество не получит дальнейшее развитие и не станет более зрелым и иерархичным. Но французы сыграли на руку федералистам. Ответ американских посланников на требование французов о взятке, как красочно выразилась одна из газет, звучал так: «Миллионы на оборону, но ни цента на дань!». Это стало их кличем. (Пинкни на самом деле сказал: «Нет, нет, ни одного сикспенса!») Когда Маршалл вернулся в Соединённые Штаты, его приветствовали как национального героя, который отказался быть запуганным и подкупленным. Патриотические демонстрации распространились повсюду, и казалось, что долгое противостояние федералистов Французской революции наконец-то оправдано. Пьесы и песни прославляли федералистов и президента как патриотов и героев. Песня «Славься, Колумбия!», написанная филадельфийским адвокатом Джозефом
