Перепроизводство мужчин, сказал я себе. Мало кто из этих нападающих уцелеет, точно так же из тех, кто стоит на стене. Но уцелевшие будут считаться самыми сильными, самыми умелыми и живучими, а раз так, то природа им позволит продолжить род… не только в своей семье, но во многих-многих еще, где мужчины погибли. Чтобы, значит, потомство шло от лучших. Эти вот истребительные войны – что-то вроде ритуальных боев оленей за самку.
С поправкой на человеческую природу, что не понимает условных схваток.
Дилан унесся вперед к небольшой речушке, мы видели, как он машет руками, указывая удобное место для ночлега. Небольшая петля, с нашей стороны песчаный берег, с той – обрывистый глинистый с темными норками речных ласточек. Солнце только что опустилось, на том месте горит расплавленным металлом кровавый закат.
Лес темнеет всего в двух сотнях шагов, как осевшая на землю беззвездная ночь. Над нами могучие ветви кряжистого дуба, чуть дальше – пара дебелых ив, которые принято звать плакучими, а так везде простор, никто не подберется в густой траве или за кустами. Воздух теплый, как только что сдоенное молоко, в небе все ярче горит половинка месяца, но если присмотреться, еще можно рассмотреть и другую, похожую на призрак.
Смит оглядывался в сторону ближайшего леса. Мне показалось, что они с рыцарями заключают какие-то пари. Несмотря на мой запрет, впрочем – вялый и потому непонятный, Пес, тайком поощряемый Смитом и Диланом, притаскивал оленей, кабанов, крупную рыбу, гусей, за что Смит и рыцари его наперебой чесали, гладили, вынимали из шерсти колючки, хвалили, а кто из нас устоит перед похвалами?
Огонь разожгли такой, словно нас сядет у костра не меньше сотни. Обдирали шкуры, свежевали, разделывали туши и тушки, потрошили рыбу, затем так же старательно жарили, нисколько не заботясь, что из темноты за нами следят десятки желтых и зеленых глаз. Пес посматривал на зверей в темноте со снисходительностью льва на щенков болонки. Ингрид подсела ближе и ласково чесала за ушами, Пес полузакрыл глаза, довольно похрюкивал, морда стала донельзя глупая, как у всякого, когда гладят и чешут.
Ночью в тревожном сне я пытался взлететь, избегая погони, но отяжелел так, что и бежать не мог, за мной гонятся огромные грохочущие всадники, сердце замирает в смертельном ужасе. Дважды просыпался, словно падал в бездну, кое-как засыпал, а когда утром открыл глаза, вскочил в страхе.
Вокруг кустарник, хотя вечером здесь не было даже травы, ложились вокруг костра на роскошнейшее ложе из скорлупок желудей в три-четыре слоя. Лес по-прежнему в двухстах шагах, над нами шумит под утренним ветерком могучий дуб, от реки доносятся требовательные лягушачьи крики.
Смит раскладывает на скатерти куски холодного мяса, сыра, ломти хлеба, невесело улыбнулся:
– Как спалось, сэр… Легольс?
– Неважно, – ответил я. – Завтракаем всухомятку?
– Сэр Эбергард распорядился, – сообщил Смит. – Велел позавтракать как следует! На обед, возможно, останавливаться не придется…
Я открыл рот, хотел спросить, что за ерунда с нами, но Смит охнул, ухватился за меч. Ветерок шелестит листиками кустарников, качает ветви, но один из кустов раскачивается как будто сам по себе, мы остолбенело смотрели, как он начал выдирать из сухой земли белесые корни, мелкие корешки обламывались, на местах слома быстро выступил белый сок и мгновенно застыл, останавливая кровотечение, а куст приподнялся на растопыренных корнях, похожий на безобразную каракатицу, сдвинулся вперед, едва не завалился набок, потом еще на шажок, корни начали с усилием впиваться в твердую землю, углубляться, снова обламывались оставшиеся мелкие волосики корешков. Я почти чувствовал, как куст стонет от боли, однако продолжает вгонять корни в сухую мертвую землю, наконец опустился, листья продолжали трепетать, хотя ветра уже нет.
– Забейнист, – прошептал Смит.
– Что это? – спросил я. – Просветите невежду.
Подошел Эбергард, всмотрелся в шагающий куст, лицо хмурое, сказал скрипучим голосом:
– Из какого медвежьего угла вы, сэр… Легольс?
– Из хорошего, – ответил я. – А что, завидуете?
– Иногда, – ответил Эбергард, он не отрывал взгляда от странного куста, – очень даже весьма. Жить в глуши, крутить коровам хвосты, ничего не знать… Словом, когда земля была выжжена, кто-то из уцелевших магов сумел создать особый вид трав, кустов и даже деревьев. Особенно жизнестойки, корни запускают на неимоверную глубину, семена разбрасывают самым надежным способом, отправляя их тысячами в полет, а кроме того сами умеют, достигнув матерости, передвигаться…
– Это они самок ищут, – возразил Смит, он всегда возражал графу. – Я слышал, что бывают кусты-самцы, а бывают – самки…
Граф Эбергард проигнорировал глупость, а что глупость, он показал всем своим видом: умело приподнятая бровь, искривленная губа, объяснил мне:
– Иначе землю не удалось бы оживить так быстро. Они вот так наступают и на пустыни, и на болота. Даже горные склоны разрушают!
Смит сказал тут же:
– А потом крестьяне не знают, как от них избавиться! И жгут, и водой отгораживаются…
Граф Эбергард сказал лениво, обращаясь ко мне:
– Ерунда. Забейнисты, как вы видите, двигаются очень медленно. Защищаться вообще не могут, разве что колючки, так это от прожорливых коз. Двое мужиков с топорами легко останавливают любое наступление забейниста. Но леность простолюдинов заставляет их обращаться к магам или священникам, вместо того чтобы просто взять топоры и расчистить себе места столько, сколько нужно.
Утренний туман вместо того чтобы под напором солнечных лучей еще больше прижаться к земле и в конце концов просочиться в нее, поднялся на уровень верхушек невысоких деревьев и застыл там, похожий на молочный кисель. Сосны, кедры и могучие лиственницы выглядели странно укороченными. Я все чаще посматривал наверх, холодок вгрызся в спинной хребет и пошел растекаться по всему телу.
После плотного завтрака разобрали коней, Эбергард и Мемель поспорили, вправо или влево ехать. Я послушал и сказал твердо, что ехать нужно, как подобает настоящим рыцарям: не умничать, не искать легких дорог, а переть гордо прямо.
Рыцари довольным гулом поддержали, Эбергард посмотрел на меня пристально, но пожал плечами и сказал коротко:
– Едем прямо.
Утреннее солнце разогнало сырь, кони взбодрились, Пес нарезал вокруг отряда широкие круги, затем исчез за деревьями. Мы двигались по опушке, солнце с той стороны, мы в тени, хорошо.
Брат Кадфаэль догнал и спросил кротко:
– Брат паладин, а почему ты решил, что нужно прямо?
– Знаешь, – сказал я важно, – перед нами сложная этическая задача. Ну как в том случае, когда на развилке камень с надписью: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – собаку потеряешь, прямо поедешь – о камень навернешься… Мы же, как мужчины, не должны выбирать простые варианты. Верно, сэр Смит?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
