– Так меня призвали сюда для того, чтобы отвечать на вопросы офицера, принц? – не мог удержаться, чтобы не сказать, Гамид-кади.
– Да, для того, чтобы отвечать на вопросы, мудрый кади, – начал Гассан, – однако не забывай, что вопросы часто бывают очень важными! Мы получили известие, что в развалинах Кадри томится в заключении девушка, дочь толкователя Корана Альманзора, так ли это?
– Я не обязан, да и не вправе давать объяснения в подобных обстоятельствах, все же и я решусь спросить: разве ваше высочество намерены уже обзавестись гаремом, что отыскиваете одалисок?
– Вопрос этот заставляет меня изменить тон, – сказал Гассан холодно и выразительно. – Мне дано поручение требовать ответа на мой вопрос о дочери Альманзора, в противном случае я принужден буду обратиться с жалобой к его величеству султану!
– Это должно оставаться тайной для всех! Дела Кадри не подлежат общественному суду, – отвечал Гамид-кади внешне учтивым, но надменным тоном. – Что делается там, скрыто и часто непостижимо для остального мира!
– Так ты оставляешь без ответа вопрос о заключенной? – спросил Гассан.
– Ты упомянул недавно о его величестве султане! Только в крайних случаях уполномочен я давать объяснения!
– Скажи кади, что он должен дать и непременно даст их! – сказал принц своему адъютанту. – Сейчас же отправляйся в покои моего светлейшего отца и доложи флигель-адъютанту, что ты должен, от моего имени, просить аудиенции у его величества.
С этими словами принц отвернулся от кади и в сильном неудовольствии вышел из комнаты.
Гамид был бледен и взволнован, оставляя покои принца. Между Юсуфом и партией Мансура-эфенди и Гамида-кади произошел разрыв, и Гассан имел основание опасаться последствий этого разговора для принца.
Из флигеля принца Гамид отправился в ту половину дворца, где заседали статс-секретари султана и министры обыкновенно сходились для совещаний. Там ему надо было с секретарями покончить одно важное административное дело. Бледность его поразила всех, но Гамид объяснил ее нездоровьем.
В ту минуту, когда кади собирался уже уйти, в кабинет торопливо вошел камергер султана. Он был так взволнован, что даже не заметил Гамида и несколько раз кряду спросил о нем.
Один из статс-секретарей указал ему на кади.
Камергер поспешно обратился к последнему и объявил, что ему поручено немедленно проводить кади к великому визирю, который, от имени султана и по его приказанию, должен переговорить с ним об одном важном деле. Султан сидел на диване в то время, когда Гамид-кади вошел в его кабинет и с почтением поклонился ему. Возле Абдула-Азиса стоял великий визирь.
– Сделан донос, – начал тот, – что в руине Кадри томится в тяжкой неволе одна девушка и совершенно невинно! Спрашиваю тебя, Гамид-кади, имеет ли основания этот донос, или ты можешь его опровергнуть?
– Оно имеет основание! – отвечал Гамид.
– Чем можешь ты мне объяснить подобное насилие?
– По-видимому, на меня возвели тяжкое обвинение, – сказал советник Мансура слегка дрожащим голосом. – И я непременно пал бы под гнетом его, если бы сознание исполненного долга не внушало мне мужества и силы! Кадри стремятся к одной цели – всячески упрочить и возвысить могущество вашего величества. Цель эта движет всем. Она и причина возведенного на меня обвинения.
– Говори яснее, Гамид-кади! – сказал великий визирь.
– Воля его величества для меня закон! – продолжал Гамид. – Невозможно, чтобы государственные власти видели и предотвращали все опасности, которые угрожают и вредят трону вашего величества! Я далек от того, чтобы обвинить кого-нибудь, напротив, но что совершается тайно, часто ускользает от их взоров. Это очень естественно. Наблюдению над этими тайными кознями против правления и трона вашего величества и посвящены все наши заботы, все наше внимание!
– Какое отношение имеет это предисловие к заключенной девушке? – спросил великий визирь.
– Состоялся заговор потомков дома Абассидов, – отвечал Гамид, нарочно возвысив голос, и с удовольствием заметил, что известие это осталось не без внимания опасавшегося за свой трон Абдул-Азиса. – Только в развалинах Кадри знали об этом заговоре, никто больше и не подозревал о нем.
Султан строго и с упреком посмотрел на великого визиря.
– В Скутари жил один старый толкователь Корана, по имени Альманзор, – с достоинством продолжал Гамид. – Этот Альманзор был потомок Абассидов. Вокруг него собралась толпа бунтовщиков, задавшихся отважной и преступной мыслью. Воля и приказание вашего величества заставили меня говорить, и потому да всемилостивейше простит мне ваше величество, если мои слова вам неприятны. В развалинах Кадри знали об этих замыслах. Толкователь Корана Альманзор умер и без вести пропал в дороге, сын его был убит в стычке на базаре, а дочь его, вместе с документами, заключена в тюрьму, чтобы можно было произвести расследование. Вот весь ход дела. Дочь Альманзора и теперь еще находится в заключении!
Рассказ о происках враждебной ему партии внушил султану страх, а бдительность, о которой говорил Гамид, была принята им одобрительно. Он дал понять великому визирю свою волю.
– Его величество довольны твоим оправданием, Гамид-кади! – сказал визирь. – Тебе и твоим товарищам разрешается действовать в том же духе, чтобы всегда иметь бдительное око везде, где только есть опасность для императора и империи! Его величество милостиво отпускает тебя!
Гамид-кади поклонился султану и великому визирю и с чувством одержанной победы гордо оставил императорские покои.
Из дворца он немедленно отправился в развалины Кадри, чтобы известить Шейх-уль-Ислама о блестящем результате своих аудиенций при дворе султана.
Между тем в мрачных Чертогах смерти, куда не смела пройти никакая власть, совершалась ужасная казнь. Гамид-кади застал еще это новое доказательство могущества Кадри.
Прежде чем быть свидетелями всех этих ужасов, безнаказанно происходивших в Чертогах смерти, вернемся к Реции и посмотрим, что произошло с ней со времени той страшной ночи, когда грек Лаццаро свез ее во дворец принцессы, чтобы показать ей, что Сади лежал у ног другой женщины.
План негодяя удался.
Разбитая душой и телом и до глубины души оскорбленная, она лишилась чувств, убедившись, что ее не обманывал грек, что действительно он, ее Сади, стоял на коленях перед другой женщиной и своими устами касался ее одежды.
Она не могла разглядеть этой соперницы – покрывало спрятало ее черты. Она знала только, что это была богатая и знатная дама, но все это припомнила она уже у себя в темнице, где снова очутилась, сама не зная как.
