Читаем без скачивания Почему евреи не любят Сталина - Яков Рабинович

Итоговый документ, составленный потом комиссией, пестрел мрачными оценками и решительными оргвыводами. Констатировалось, что главный редактор «Комсомольской правды» А. Я. Блатин засорил аппарат редакции «политически сомнительными людьми», к числу которых были отнесены заведующий отделом информации Херин, скрывший арест отца, Юровский, уволенный ранее из «Сталинского сокола», литературный сотрудник Чекова, дочь крупного торговца. Кроме того, Блатин привлек к работе в газете как внештатных корреспондентов А. А. Аграновского, отец которого ранее был репрессирован органами госбезопасности, Ф. А. Вигдорову, имевшую родственников в Америке, и др. Делался вывод, что в результате такой политики в подборе кадров половину среди руководящих работников редакции составляли русские и половину — евреи, причем некоторые сотрудники пытались скрыть свою национальность, в том числе Смирнова, Кацневич, Кноклисова, Бесфамильная и др.

3 декабря 1949 г. Политбюро решило:

«Принять предложение ЦК ВЛКСМ: а) об освобождении т. Блатина А. Я. от обязанностей главного редактора и члена редколлегии газеты “Комсомольская правда”; б) об утверждении т. Горюнова Д. П. главным редактором и членом редколлегии газеты “Комсомольская правда”».

Решение Политбюро подписал Сталин.

В июле 1950 г. Блатин написал Сталину, прося снять с него необоснованные обвинения. Он утверждал, что стал жертвой интриги секретаря ЦК ВЛКСМ Н. А. Михайлова, который свел с ним счеты за критику, высказанную в его адрес главным редактором «Комсомольской правды» на съезде комсомола весной 1949 г.

Как и следовало ожидать, взыскующий справедливости бывший редактор молодежной газеты ничего не добился. Расправившийся с ним Михайлов тогда находился в милости у Сталина и, интуитивно угадав, что ставка на антисемитизм — самая короткая дорога к сердцу стареющего вождя, уверенно продвигался к вершинам аппаратной власти. Этим расчетом, насколько примитивным, настолько и беспроигрышным, во многом обусловливалось то, что именно «Комсомольская правда», пройдя через горнило антиеврейской чистки, начала зимой 1951 г. странную дискуссию о литературных псевдонимах. 27 февраля в ней появилась статья писателя М. С. Бубеннова, в которой под предлогом борьбы со «своеобразным хамелеонством» раскрывался целый ряд псевдонимов литераторов еврейского происхождения[244]. И хотя ради внешнего приличия провокационный список перемежался фамилиями авторов других национальностей, сомнений в антисемитской направленности этой публикации не возникало.

Казалось, что неминуем очередной всплеск пропагандистской охоты на «антипатриотов», к тому же Бубеннов явно подстрекал к этому, утверждая в своей статье, что «псевдонимами очень охотно пользовались космополиты в литературе». Однако провокация не удалась. 6 марта в «Литературной газете» появилась полемическая заметка К. М. Симонова, в которой использование псевдонимов объявлялось частным делом каждого литератора. Конечно, публикуя это, молодой писатель поступал, как, впрочем, и все тогда, не по собственному желанию и не на свой страх и риск. Скорее всего, он предварительно заручился поддержкой Сталина, чье благорасположение ему удалось восстановить после скандала с театральными критиками[245]. Тем самым Симонов хотя и продолжал подозреваться в юдофилии, однако вновь получил возможность тем или иным способом влиять на решения вождя.

Немаловажен и тот факт, что как раз в то время Симонов часто встречался со Сталиным на заседаниях Комитета по Сталинским премиям в области литературы и искусства. Но, даже располагая такой поддержкой, писатель все равно должен был соблюдать лицемерные правила аппаратной игры: не называя юдофобские выпады своим именем, больше напирать на такие аргументы, как невмешательство в сугубо индивидуальное право каждого автора на литературный псевдоним и т. п.

Затем в ходе начавшейся литературной дискуссии слово взял М. А. Шолохов, который еще осенью 1941 г. в Куйбышеве поразил Эренбурга пьяной антисемитской бранью. Отлично понимая двусмысленное положение Симонова, Шолохов со страниц все той же «Комсомолки» прочел нотацию своему молодому коллеге, ловко раскритиковав его рассчитанную на чтение между строк статью как неискреннюю. Заметка маститого писателя, поддержавшего Бубеннова, имела красноречивое название «С опущенным забралом…».

10 марта Симонов в своей газете парировал эту критику статьей, завершившей дискуссию, так и не переросшую в новую антиеврейскую кампанию. По-видимому, Сталин полагал, что еще рано делать тайное явным, и предпочитал расправляться с обладателями псевдонимов без пропагандистского шума, а тихо, с помощью негласных арестов. Такая тактика помогала ему в глазах интеллигенции сохранять реноме справедливого руководителя, противника национальной нетерпимости. Симонов позднее вспоминал, что в марте 1952 г. на одном из заседаний Комитета по Сталинским премиям диктатор нарочито резко высказался по поводу раскрытия псевдонимов, «в прошлом году (март 1951 г. — Авт.), — с театральной аффектацией негодовал вождь, — уже говорили на эту тему, запретили представлять на премию, указывая двойные фамилии. Зачем это делается?.. Зачем насаждать антисемитизм?»[246]

На сей раз благодаря капризу Сталина фортуна улыбнулась не Михайлову, Бубеннову и Шолохову, а Симонову. Но последний вряд ли мог чувствовать себя победителем, особенно если учесть, что его оппоненты отнюдь не сложили своего оружия.

Некто В. Орлов, бывший работник «Литературной газеты», писал 15 июня 1951 г. Маленкову:

«…B последнее время национальный состав многих редакций значительно улучшился, за что надо сказать сердечное спасибо Центральному комитету… Однако есть у нас еще редакции газет, где положение в этом смысле остается еще плачевным. Я имею в виду две московские газеты — “Труд” и “Литературная газета”. После прихода Симонова в редакцию последней начал осуществляться курс на отстранение русских людей от работы и на укрепление и расширение в ней… сионистского ядра… Правой рукой Симонова стал… некий Кривицкий (3. Ю. Кривицкий — редактор по разделу международной жизни. — Авт.) — его первый и постоянный советчик во всех делах. Решающее влияние в жизни редакции, кроме Кривицкого, получили всякого рода лацисы, черняки, подлящуки, розенцвейги и т. д. Таким образом, Симонов стал почти демонстративно проводить политику, как раз противоположную той, которая осуществлялась в этот момент в других редакциях. Крайне странно, что этот человек, называющий себя русским (вот уж, кажется, беспардонная ложь!)[247], так тяготеет ко всякого рода кривицким… почти открыто заявляет себя их патроном (достаточно вспомнить хотя бы его полемику с Шолоховым), а они, в свою очередь, видят в нем своего лидера и превозносят до небес… Из редакции “Литературной газеты” (про которую вот уж не скажешь: “здесь русский дух, здесь Русью пахнет!”) я перешел в “Труд” — и увы! Попал из огня да в полымя. Совсем еще недавно, в последние годы, в редакции было всего только 10 % русских людей. 90 % аппарата составляли всякого рода чершфельды, лившицы, мирингофы, литваки, коффы и т. д. Засилье этих людей во всех отделах массовой профсоюзной газеты было полным и абсолютным. Все это, несомненно, создавало благоприятнейшую почву для развития сионистских идей и сионистских элементов. Не случайно в редакции в последние годы был арестован ряд лиц — Литвак, Ильин (настоящая фамилия другая) и др. Почти нигде в редакции не было портретов руководителей партии и правительства. Как это ни чудовищно, но это факт. В настоящее время число русских людей в редакции увеличилось (примерно до 56 % состава работников), но по-прежнему хозяином положения остается тесно сплоченная между собой группа, действующая как по команде из одного центра и проводящая единую линию. В эту группу входят: Лившиц (заместитель секретаря), Ростовский (редактор отдела пропаганды), Мануильский (заместитель редактора), Вайнштейн (исполняющий обязанности редактора иностранного отдела), Кофф (заместитель редактора производственного отдела), Юдкин (заведующий отделом писем), Сегалов, Райский и многие, многие другие… Поистине дальше ехать некуда. Поистине наше руководство похоже на щедринское “дреманое око” которое одним глазом видит, а другим не видит, что вокруг него делается. Нельзя ли, чтобы “дреманое око” наконец пробудилось, нельзя ли, чтобы оно мягкую, я бы сказал, тюфячную линию в отношении этих людей заменило бы более острой и решительной».

Упрекая идеологическое начальство в «плохой» кадровой работе, автор письма вынудил Суслова и его подчиненных защищаться. В свое оправдание они представили Маленкову данные, свидетельствовавшие, что с апреля 1950-го по август 1951 г. из редакции газеты «Труд» было уволено более сорока работников. В число уволенных по политическим мотивам входили заместитель ответственного секретаря редакции Гершфельд, заместитель редактора по отделу культурно-массовой работа Хмельницкая, литературные работники Бойм, Берковский, Лельгант, корреспонденты Вайнтруб, Левин, Пицык, юрист Шаргородская и Кроник, инспектор по кадрам Эйдинова и др. Значительно сократилась общая численность евреев, работавших в редакции: с 50 % в начале 1950 г. до 20 % к осени 1951 г.[248]