на гладкую поверхность ее бедра, потому что не доверял себе, чтобы встретиться с ней взглядом. Я не доверял себе делать что-либо, кроме как любоваться градацией ее кожи от слегка загорелой до кремово-бледной. Она не брила ноги выше колена, и я находил странное удовольствие в этом осознании. Странное удовольствие, совершенно не связанное с предположением моей жены о том, что ей было бы приятно, если бы я ее связал.
Да, тот факт, что мой стояк сейчас буйствовал, не имел никакого отношения к просьбе Шей оставить ее у себя — и сделать это грубо и дико.
Я опустил руку на изгиб ее бедра и крепко сжал, ясно давая понять тем, как каждый кончик пальца впивается в ее кожу, что я буду прижимать ее к себе всю ночь, если она действительно этого хочет. Шей моргнула, приоткрыв губы, и жар окрасил ее щеки. Ее возбуждение витало в воздухе между нами так густо, что я чувствовал его вкус на своем языке.
Я провел свободной рукой по коленям, которые она прижала друг к другу.
— Тогда я так и сделаю.
Я раздвинул ее ноги с большей силой, чем казалось необходимым, и скользил вдоль ее тела, проглатывая каждый вскрик и вздох, срывавшийся с ее губ. Ее глаза были широко раскрыты от удивления, но и от голода. Как будто я мог сделать что угодно прямо сейчас, и она попросила бы еще.
— Останови меня, — сказал я, — если тебе это не понравится.
— Остановлю.
— Если будет больно или тебе будет некомфортно…
На ее лице расцвела идеальная улыбка.
— Я знаю, что делать, Ной.
Я поставил ее ногу себе на грудь и переместил выше, чтобы она легла мне на плечо. Сделал то же самое с другой и обхватил рукой ее ноги. Повернул голову, чтобы прикусить зубами кожу ее лодыжки.
— Уверена в этом?
— Я не знаю. — Она дернула одним плечом вверх, и в ее улыбке появился намек на вызов. — Докажи мне, что я ошибаюсь.
Вместо того, чтобы испортить ситуацию, пытаясь связать слова воедино, я с силой толкнулся в нее. Она была такой мокрой, что заставила меня подумать о том, чтобы утонуть, уйти под воду и никогда, никогда больше не всплывать.
— О, боже, — вскрикнула она. — О, черт. Боже мой. Ной.
Я наклонился к ней, прижав ее колени к груди и заставив ее хрипло, отчаянно вздохнуть. Шум, подобный этому, мог привести нас к неприятностям.
— Ты будешь вести себя тихо, жена. — Обхватив рукой ее челюсть, я провел большим пальцем по ее губам. — Не вздумай ослушаться.
Она прикусила подушечку моего большого пальца и улыбнулась. Безжалостный звук раздался в моей груди. В ответ я вжался в нее так, словно хотел трахнуть через нее стену, что не было разумным подходом к минимизации шума.
То, как я вколачивался в нее, было безжалостным, как будто меня не волновало ни ее удовольствие, ни что-либо другое, кроме использования ее для удовлетворения собственных потребностей. Как будто я не боялся, что могу причинить ей боль или отпугнуть ее. Что она быстро поймет, что я не умею обращаться с ней с той нежностью, которую она заслуживает, и единственное, на что способен, это наброситься на нее, как дикий зверь.
Но эта поза, когда девушка прижата ко мне и почти сложена пополам, была нереальной. Если я не был диким животным до того, как взял ее вот так, то теперь пути назад не было. Я знал, каково это — видеть возбуждение в глазах своей жены и чувствовать, как она сжимает мой член, и я никогда не смогу забыть.
Я не хотел забывать, но, что еще важнее, не хотел, чтобы это закончилось. Не только эта ночь, не только секс. Я не хотел позволять ей начинать все сначала и возвращаться к жизни, в которой она не была моей.
— Вот так, — сказал я, когда Шей захныкала. Она обвила руками мою шею, запустила пальцы в мои волосы, провела ладонями по моим бокам. Было ощущение, что она изучает топографию, торопится найти все, что можно, и занести это в каталог для хранения.
Для следующего раза.
Я хотел написать свое имя внутри нее. Ее внутренние мышцы сжались вокруг меня, и я убрал большой палец с ее губ. Быстро поцеловал ее, прежде чем прижаться лбом к ее лбу. У меня была минута, может быть, две, прежде чем я излился в нее, а затем прижался к ней, словно она была ключом к тому, чтобы моя душа не ускользнула.
— Это моя девочка, — прорычал я, когда она кончила. Я собрал ее крики поцелуем и ответил на прекрасные спазмы внутри нее одним из своих, и только когда снова услышал биение своего сердца, я понял, что все это время шептал ей в кожу: «Моя».
Меня разбудил телефон. Это всегда был телефон. Не было необходимости в будильнике, когда я мог рассчитывать на то, что что-то пойдет не так и кто-то обязательно позвонит и расскажет мне об этом.
Но не успел я сосредоточиться на экране, как услышал робкий стук в дверь. Затем:
— Ной, к тебе пришли люди.
Рядом со мной Шей пробормотала:
— Что происходит?
— Понятия не имею, — ответил я, все еще щурясь на экран. Почему у меня двадцать девять текстовых сообщений в воскресенье утром? Что за фигня? — Кто там, Джен?
Она повернула ручку и приоткрыла дверь настолько, чтобы заглянуть внутрь одним глазком.
— Все.
— Хорошо, — сказал я Дженни. — Дай мне минутку, и я спущусь вниз.
— Шей тоже придет?
— О, Господи, — пробормотал я. — Да. Она пойдет со мной. Хорошо?
— Можно нам блинчики?
— Да. Сделаем все, что ты захочешь. Хорошо?
Вместо ответа Дженни захлопнула дверь и побежала по коридору. Любая надежда на ленивый секс воскресным утром просто вылетела в окно.
— Ну. Это случилось. — Шей похлопала меня по плечу, прежде чем подняться с кровати. — Я собираюсь одолжить рубашку. Хорошо?
Все еще глядя на свой телефон, я сказал:
— Все, что у меня есть, твое.
— Это кажется чрезмерным, — сказала она из моего шкафа.
— Ни капельки. — Я натянул боксеры и джинсы, хмурясь на сообщение за сообщением от людей по всему городу, в которых говорилось: «Поздравляю!», и ничего больше. Какого хрена все поздравляли меня? Должно быть, это какая-то путаница.
Шей вышла из шкафа в джинсах вчерашнего вечера и одной из моих рубашек на пуговицах. Она завязала ее узлом на талии, а рукава засучила до локтей, и я не
