Читаем без скачивания Домино - Росс Кинг

— Что случилось? — взывал со всей мочи какой-то джентльмен к тем, кто замыкал бежавшую толпу, образуя редеющий хвост чудища. — Куда вы направляетесь, джентльмены? Чем вы так встревожены? Уж не чумой ли?

— Именно чумой, — откликнулся один из этого странного сборища — молодой человек в опрятном кафтане из падуанского шелка и в башмаках с пряжками, не потерявших глянец даже в пыли Сноу-Хилл и Ньюгейт-стрит.

— Чума! — застонал разноголосый хор позади Тристано. — Чума, чума!

— Омерзительная зараза, — кивнул молодой человек, шагая к воротам, за которыми скрылись его попутчики. — Именуется она Чумой Южных морей! Ее подцепили тысячи — и все погибнут самой страшной смертью!

Вопли за спиной Тристано только усилились, сделались еще более отчаянными. Точно белый тигр в деревянной клетке, взревел стоявший рядом лорд У*** — и рев его мог бы распороть швы теплого сентябрьского небосклона. Но громче и отчаяннее всего гудело в голове у Тристано: ему казалось, будто деревья, здания и людские толпы превратились в камертон, который, задрожав от удара, звенит ужасной, безнадежной нотой.

Глава 33

— Они стояли вон там, — указала леди Боклер рукой в перчатке, — недалеко отсюда.

Я выглянул из окошка, но час был уже поздний — колокола церкви Святого Варфоломея Великого только что отзвонили шесть раз; на короткой Джилтспер-стрит разглядеть ничего не удавалось, и я вновь откинулся на подушку сиденья.

Почему, гадал я, мы оказались здесь? Когда мы несколько минут назад покинули Уайт-Кондуит-Хаус, моя спутница велела кучеру повернуть на юг, к Сент-Джонз-стрит, и теперь, миновав Смитфилдский рынок, пустой и темный, мы катили рысью мимо Сент-Бартоломью-Хоспитал. Путешествие к неизвестной мне цели затягивалось, однако платила ее светлость, наши тела в наемном экипаже на каждом ухабе тесно прижимались друг к другу, а потому я и не думал жаловаться. Я только не мог решить: ради меня был сделан крюк к Смитфилду или же миледи попросту избегала показываться в прилегавших окрестностях — Бэттл-Бридж и Севн-Дайелз — из опасения быть узнанной.

Не успел я как следует над этим поразмыслить, как руки миледи принялись поглаживать и щипать мои. Этот способ общения преобладал у нас весь день — почти все то время, пока она рассказывала мне свою историю. В Уайт-Кондуит-Хаус, однако, наше поведение вызвало у прочих посетителей неодобрительные отклики: сидевшие поблизости отпускали грубые шуточки и тыкали в нас пальцем; другие, кивая на нас, перешептывались с соседями; третьи в знак резкого осуждения сдвигали брови и поспешно отворачивались, словно желая убедить себя, что нас просто-напросто здесь нет.

Очень скоро почувствовав утомление от подобного бесчинства, леди Боклер не раз призывала меня удалиться, но, не желая уступать наглым выходкам наших компаньонов по чаепитию и кипя от негодования, я твердо решил ни в коем случае не двигаться с места. Не слушая ее мольбу, я попросил миледи вернуться к повествованию и, открыто продолжая еще нежнее ласкать ей затылок, с дерзким вызовом озирал окружавших нас наблюдателей. Чрезмерное внимание к нам с их стороны оставалось, впрочем, для меня большой загадкой. С какой стати они настроились именно против нас, я решительно не в силах был постичь: вокруг находилось сколько угодно парочек, также занятых сходным выражением взаимной симпатии, однако, не в пример нам, все те, кто над чашкой чая обменивался любовными признаниями, необъяснимым образом не привлекали к себе ничьих смешков и пытливых взглядов.

Внутри экипажа сдержанность миледи улетучилась — и мною овладела надежда снискать у ее губ дальнейшие милости. Теперь мы взбирались на Холборн-Хилл, откуда виднелось садившееся за Грейз-Инн солнце; над ним горели, как чешуя золотых рыбок, грузные облака. Миледи внезапно отпустила мои руки и возобновила рассказ.

Глава 34

Премьеры новой оперы мистера Генделя «Philomela» пришлось дожидаться дольше, чем предполагалось, — то есть, до начала декабря.

Король прибыл из Ганновера месяцем раньше, после нелегкого плавания, когда яростные ветры вынудили королевскую эскадру повернуть в Хелвутслейс. Бури свирепствовали до конца года: приуроченные к солнцевороту штормы упорно не стихали, что толковалось некоторыми как божественная кара, насланная вместо чумы, которая так и не проявила своей мстительности. Король обнаружил, что и город, и его подданные заметно переменились с лета, когда он их покинул. В сентябре, когда акции упали с 830 до 750 и ниже 700, потом до 550, увлекая за собой все прочие, включая акционерный капитал Компании, улицы заполняли разгневанные толпы; теперь всюду царило безмолвие: вкладчики забились по углам — поразмышлять над своим разорением. Хотя мрачное предсказание джентльмена на Ньюгейт-стрит не сбылось в точности, иные и в самом деле пали жертвой душевного расстройства. Племянник директора Компании перерезал себе горло бритвой, кое-кто из незадачливых вкладчиков попрыгал в воды Флит или Темзы — с карманами, набитыми камнями; других, желавших оттянуть конец, унесли в могилу потоки джина. На Биржевой Аллее вспыхивали стычки: кого-то ударили ножом, и еще до истечения сентября двух маклеров застрелили прямо на улице.

К октябрю улицы и лавки опустели. На конюшенных дворах, на верфях и городских площадях, напоминавших некогда неумолчные ульи, вместо прежней кипучей деятельности глазам представали только зияющие просветами остовы недостроенных карет, барж и особняков, словно множество погибших животных, чью плоть пожрали и чьи кости обглодали невидимые хищники, и сквозь чьи скелеты должна прорасти весной трава. Готовые кареты, баржи и особняки никем не востребовались, как и тысячи тысяч расшитых камзолов, золотых часов и пряжек, табакерок с инкрустациями, касторовых шляп, серебряных шпаг, мраморных тростей. Две тысячи торговцев и ремесленников — преимущественно модистки, портные, мануфактурщики, изготовители кружев, галантерейщики, парфюмеры и так далее — разорились, не выручив ни единой гинеи от капиталов Компании Южных морей. И конечно же, каменщики, плотники, штукатурщики, столяры, мастера по укладке черепицы, паяльщики… Да что говорить, даже его величество (он-то, как утверждали некоторые, и положил начало всему этому безумию) тоже пострадал от бедствия: по слухам, принадлежавшие ему акции на 66 000 фунтов (по котировке апреля) упали в цене по меньшей мере на 10 000.

Однако король воспринял потерю с большим, Нежели другие, философским спокойствием. В ноябре Тристано получил приглашение в Кенсингтон-Хаус, в один из новых Государственных Залов — с незавершенной отделкой: здесь, как и во многих лондонских домах, торчали стропила, а стены были заляпаны подсохшей штукатуркой. Тристано, в шелковых чулках и бархатных коротких штанах, пришлось встать коленями на ковер, усеянный сором и не до конца развернутый. Перед ним, в кресле из красного дерева, с высокой спинкой, сидела, развалившись, особа отнюдь не царственного вида. Державный монарх походил более всего на заурядного деревенского сквайра: его кружевные манжеты и камзол были запачканы табаком, нога в чулке приподнята и перевязана по причине подагры; он оживленно беседовал по-немецки с дамой, представленной как мадам Килмансегг, уделяя ей почти все внимание. Под боком у него находилась трубка, под другим — кружка эля; те же удовольствия разделяла с ним и мадам Килмансегг, имевшая собственную трубку и кружку. Она, как передавали, была в числе тех немногих, кому хватило мудрости продать свои акции до того, как разъяренные валы Южных морей обрушились на ее порог.

Тристано видел обоих накануне вечером на Хеймаркет, на открытии нового оперного сезона. Первым спектаклем шло сочинение синьора Бонончини «Astarto»[123]— вместо «Philomela» мистера Генделя, над которой тот продолжал работать день и ночь, подкрепляя силы исключительно табаком. Король уселся в ложе у самой сцены, весело беседуя за партией в карты с мадам Килмансегг и двумя дамами-герцогинями. Увлеченность игрой, по-видимому, не позволила его величеству вслушаться в оперу, поскольку теперь он велел Тристано, которого упорно называл почему-то «синьор Сенезино», спеть одну из арий. Тристано начал было объяснять, что не участвовал в представлении «Astarto» и что на самом деле роль исполнял настоящий синьор Сенезино, однако стоявший рядом лорд У*** торопливо прошептал:

— Спойте что угодно: все равно старый болван не разберет разницы!

«Astarto», на удивление, имела большой успех: двадцать четыре представления. Даже «Radamisto» уступил ей первенство. Выдающееся достижение синьора Бонончини — с учетом всех обстоятельств, и лопнувших Пузырей прежде всего. Достижение, пожалуй, даже чересчур выдающееся. Мистер Гендель, запершись в своих апартаментах в особняке лорда Берлингтона на Пиккадилли, по слухам, весьма ревниво отнесся к горячему приему, оказанному публикой синьору Бонончини: поговаривали, будто он яростно упрекал лорда Берлингтона за предательское приглашение в Лондон нового композитора и был крайне обеспокоен судьбой своей последней работы — оперы «Philomela». Тристано вполне мог бы поверить этим слухам (мистер Гендель, безусловно, отличался вспыльчивостью), если бы молва не донесла до него также, что сам он, по общему мнению, тоже плетет интриги против Сенезино.