Читаем без скачивания Домино - Росс Кинг

— Саrа sposa, — начал выводить Тристано, едва различимый за плотной пеленой дыма, и голос его перекрыл сердитые возгласы и проклятия.

Amante саrа,

Dove sei?

Deh! Ritorna a 'pianti miei!

Del vostr'erebo sull'ava,

Colla face del mio sdegno

lo vi sfido, О spirit rei…

[121]

Общество, по счастью, оказалось более чутким к исполнителям, чем те к нему, и бойцы сначала затоптали пламя, а потом проворно расхватали стулья и смиренно уселись слушать; буйные порывы мгновенно были обузданы, будто напевами Орфея.

— Куда ты исчезла, любовь моя, моя дорогая возлюбленная, — шепотом переводил лорд Берлингтон престарелому герцогу. — Где теперь твои чары? Вернись, о, вернись! Ты, похищенный рай, услышь скорбные жалобы покинутого любовника и спаси жизнь, гибнущую без тебя, — и так далее, до тех пор, пока старик, ветеран осады Намюра, не вытащил из кармана носовой платок, чтобы утереть с горчично-желтого лица слезу.

Когда-то ария исполнялась в приличествующей обстановке — например, кастратом Николини в театре на Хеймаркет девятью годами ранее: посреди изрыгающих пламя драконов на сцене, окутанной таинственными клубами черного дыма, в которых исчезала чародейка Армида; теперь же трудно было не согласиться, что закопченная каморка — не самое подходящее место для выступления Тристано.

Однако критиков из числа слушателей в тот вечер определенно не нашлось. Лорд У***, мирно расположившись бок о бок с мистером Поупом, не скрывал победительной улыбки, когда первая ария закончилась и началась вторая — «Augelletti, che cantate»[122], знаменитая «песня птиц» из «Rinaldo»: лорда радовала мысль, что его не какое-нибудь, а наиболее амбициозное капиталовложение пребывает в целости и сохранности. На самом же деле, никому из немногочисленных, но видных персон, безмолвно внимавших на убогом чердаке сладостным руладам (хотя издали доносились вовсе не дивные трели пернатых, о чем говорилось в арии, а лязг металлических шестов, которые ввиду скорой ярмарки везли на Смитфилдский рынок для установки палаток и выставочных киосков), — так вот, никому из собравшихся и в голову не могло прийти, что этому непродолжительному концерту суждено было стать единственным, увы, примером успешного сотрудничества двух великих музыкантов.

На последних тактах одна из струн клавесина вдруг издала короткое «пинь!» и вылетела из крылообразного саркофага, судорожно извиваясь, словно змея, раздавленная колесом телеги. Секундой позже — вероятно, это было простое совпадение — подставка из трех книг обрушилась с грохотом, прозвучавшим в тесном помещении резче пистолетного выстрела. (Старик герцог тотчас вытянулся по стойке «смирно» и, отшвырнув носовой платок в сторону, ухватился за клинок.) За громким хлопком последовала затяжная реверберация деки клавесина, гудение которой отличалось низким тембром и наполняло крохотную комнату зловещим гулом, длившимся, казалось, целую вечность; казалось даже, что вся комната гудит и пульсирует, как если бы где-то далеко-далеко разразилось неведомое еще бедствие, скорбные отзвуки которого доходят до слушателей зыбко колеблемыми раскатами слабого эха.

Двумя часами позже в голове Тристано все еще стоял этот гул: он сделался даже громче и превратился в звенящее жужжание.

Покинув Олдерсгейт-стрит по окончании концерта, запряженная шестеркой карета миновала Смит-филд, где при свете факелов вовсю орудовали рабочие, выворачивая камни мостовой. Ярмарка святого Варфоломея должна открыться с рассветом — это английский карнавал, пояснил лорд У***. Быть может, Тристано желал бы отправиться с визитами?

— Маскарадные балы графа Хайдеггера тоже вскоре возобновятся. Хо-хо! Такой вольности и непринужденности вы нигде больше не встретите! Надеюсь, эти болваны тори еще не отвадили вас от стремления капельку поразвлечься?

Тристано вновь покачал головой: не философ и не поэт вытравили в нем это желание, а граф Провенцале — и не сегодня, а гораздо раньше.

Его светлость, тем не менее, настаивал на визитах, и вот спустя полмесяца — в теплый солнечный день начала сентября — карета, запряженная шестеркой, возвратилась в Смитфилд, дабы Тристано мог потешить взгляд зрелищами, по безрассудству сравнимыми разве что с теми, каких он навидался в Кампо-Сан-Поло. Эта привилегия, в самом деле, могла утешить Тристано хотя бы тем, что избавляла от тягостного общения с леди У***: неделей ранее она прибыла из Ричмонда к открытию лондонского сезона, в сопровождении трех служанок, шести спаниелей и двенадцати чемоданов, набитых нарядами всевозможных фасонов и разнообразнейшими безделушками — «плодами цивилизации», которые ее супруг, вне сомнения, доставил с Леванта.

Если за истекший месяц Тристано приноровился к привычкам лорда У***, хотя и не был от них в восторге, то его отношения с леди У*** складывались гораздо менее успешно. Со времени вынужденной изоляции Тристано как «зараженного чумой» и даже после его выздоровления и выхода на свободу они никак не могли поладить между собой. Так, по какой-то причине, которая, несмотря на расспросы его светлости, оставалась неразгаданной, леди У*** не желала проживать с Тристано под одной крышей, даже если общим домом была вместительная вилла в Ричмонде или просторный особняк на Сент-Джеймской площади: и там, и там можно было целыми днями блуждать по бесконечным комнатам и коридорам, подолгу не встречая ни единой живой души. Тристано, ввиду этой глубокой, но необъяснимой неприязни, охотнее всего исполнил бы требование удалиться и с живейшей признательностью навсегда распростился с гостеприимным лордом У***, если бы тот, к величайшему раздражению хозяйки, упорно не противился перемене певцом места жительства. Мистер Гендель обитал в особняке юного лорда Берлингтона на Пиккадилли; поговаривали также, будто композитору отведены отдельные апартаменты в Берлингтон-Хаусе.

— И разумеется, этот новый итальянец, Бонончини, поселится там же, — пояснил его светлость супруге, когда в величественном атриуме распаковали первый из двенадцати чемоданов, со всех сторон осаждаемых взволнованными спаниелями. — Я ни за что не уступлю Берлингтону привилегию принимать у себя еще и Тристано. Нет-нет, клянусь, что Тристано останется под моим кровом.

Ее светлость швырнула на пол чепец с лентами и бурно зарыдала, уткнув лицо в голубую накидку, только что вынутую из чемодана.

— Прошу вас, не притворяйтесь, будто спор идет между вами и графом, — ее всхлипывания приглушались шелковой материей, — спорим же, конечно, мы с вами!

— Тогда победа будет, несомненно, за мной, — прогремел лорд У***, сверкая зеленым глазом, — спор идет не на равных! Ваше право на равенство, дражайшая леди, было утрачено в тот прекрасный день, когда мы заключили брачный союз. Ваш долг — подчиняться мне всегда и во всем, так что на этом и покончим!

Заслышав этот приговор, обжалованию не подлежавший, ее светлость взбежала вверх по лестнице к себе; следом за ней устремились ее спаниели, и последний из них не избежал пинка в зад за то, что, защищая безутешную хозяйку, заливистым лаем отважно выразил лорду свое неудовольствие.

Леди У*** не появлялась из своей роскошной туалетной комнаты целых три дня. Кушанья, поставленные у двери, оставались нетронутыми; даже модистке с Нью-Бонд-стрит — особе, гораздо более приближенной к хозяйке дома, нежели супруг, — пришлось отправиться восвояси.

Что можно было сказать о характере ее светлости? Она была, как неоднократно заявлял лорд У*** во время ее добровольного заточения у себя в будуаре, «чертовски замысловатым созданием»; настроенный не столь благодушно, он именовал ее «мрачной истеричкой». В самом деле, ее светлость постоянно одолевали различные болезни (истинные или воображаемые, Тристано не в силах был определить), заставлявшие ее то падать в обморок, то совещаться с доктором («пройдохой и шарлатаном», по определению лорда) ничуть не реже, чем с модисткой. Каждодневно она проводила несколько часов кряду, выполняя предписания медика: полоскала горло, глотала порошки, вдыхала пар; прочие снадобья растворялись в ванне, добавлялись в чай, смешивались с горчицей, молоком или минеральной водой, втирались в грудь, закапывались на язык и в глаза; не исключено Также (этот слух передавали друг другу слуги нижнего этажа), что посредством особых трубок лекарства вводились и в отверстия нижних областей тела. Дверь ее будуара, мимо которой Тристано старался проскочить скорее, источала благоухания аптеки или убежища колдуньи: там постоянно звякали пузырьки с микстурами, сыпались горохом пилюли и пестик яростно скрежетал в ступке.

Для Тристано ее светлость была не столько живой личностью, сколько собранием заученных жестов, блестящих украшений, непостижимых причуд. Составить о ней верное представление было непросто: по утрам, если самочувствие дозволяло ей, с риском для хрупкого здоровья, подняться с постели, ее внешность менялась (а возможно, и скрывалась) с помощью зеркал и множества косметических средств за туалетным столиком. Ее подлинный образ маскировался и усилиями модистки с Нью-Бонд-стрит, которая, забыв в конце концов нанесенную ей обиду, возобновила свои неукоснительные визиты в одиннадцать утра, когда леди У*** только просыпалась; вероятно, свой вклад вносил и молодой щеголь, через день дававший ее светлости уроки правильного произношения. Выговор ее светлости считался не совсем безупречным, поскольку родом она была из Каледонии — дочерью состоятельного шотландского графа, звавшейся в девичестве леди Сидни Ханна.