не дам. Дам только в том случае, если согласитесь, что я запру Вас сейчас у себя в кабинете на замок, пришлю Вам чернил, перо, бумаги и три бутылки пива и выпущу только тогда, когда Вы постучите и скажете мне, что у Вас готов рассказ”.
А иногда говорил совсем другое:
– Писатель должен быть баснословно богат, так богат, чтобы он мог в любую минуту отправиться в путешествие вокруг света на собственной яхте, снарядить экспедицию к истокам Нила, к южному полюсу, в Тибет, в Аравию, купить себе весь Кавказ или Гималаи… Толстой говорит, что человеку нужно всего три аршина земли. Вздор – три аршина земли нужно мертвому, а живому нужен весь земной шар. И особенно – писателю…
Говоря о Толстом, он раз сказал:
– Чем я особенно в нем восхищаюсь, так это его презрением ко всем нам, прочим писателям, или, лучше сказать, не презрением, – это слово сюда не подходит, – а тем, что он всех нас, прочих писателей, считает совершенно за ничто. Вот он иногда хвалит Мопассана, Куприна, Семенова, меня… Отчего хвалит? Оттого, что он смотрит на нас, как на детей, которые, подражая взрослым, тоже делают то то, то другое, вроде взрослых: воюют, путешествуют, строят дома, могут и писать, издавать журналы… Наши повести, рассказы, романы для него именно такие детские игры, и поэтому он, в сущности, одними глазами глядит и на Мопассана, и на Семенова. Вот Шекспир – другое дело. Это уже взрослый, и он уже раздражает его, пишет все не так, как надо, не по-толстовски…
* * *
Всей Москве был в свое время известен “король репортеров”, поэт и беллетрист Гиляровский, “дядя Гиляй”, как все его называли, человек необыкновенно милый и веселый, похожий на Тараса Бульбу, носивший на бритой голове сивую казацкую шапку, неутомимый и на работу, и на сидение с друзьями по ресторанам. Молодой Чехов, его большой приятель, встретил его однажды летним вечером возле памятника Пушкину с огромным арбузом в руках, завернутым в бумагу и перевязанным бечевкой.
– Гиляй, милый, вот приятная встреча! Куда это ты?
– Домой. А ты?
– Да так, никуда.
– Так знаешь что? Едем к Тестову обедать.
– Едем.
– Ну и отлично. Только как же мне теперь быть с этим проклятым кавуном? Впрочем, пустяки – придумал!
И махает проезжающему мимо лихачу:
– Эй, ты, на дутых! К Тестову! Только смотри – духом! Целковый на водку!
Садятся и летят вниз по Тверскому. Как вдруг – что такое? – Гиляровский на всем скаку хватает лихача за шиворот, круто осаживает его как раз перед постовым городовым возле генерал-губернаторского дома, бросает городовому в руки арбуз, кричит ему: “Держи! Бомба!” – а лихачу: “Пошел!” – и пролетка мчится дальше, обалдевший же городовой, покорно схвативший с испугу “бомбу”, каменеет на месте с вытаращенными глазами, не зная, что делать…
Кстати сказать, этот самый Гиляй и был автором стишков, ходивших по всей России после того, как какой-то сумасшедший японский полицейский в японском городе Отсу ударил саблей по голове государя Николая II, бывшего в то время еще наследником и совершавшего образовательное путешествие по Дальнему Востоку:
Происшествие в Отсу
Ввергло в грусть царя с царицею:
Сладко ль матери, отцу,
Когда сына бьет полиция!
Ты, царевич Николай,
Когда царствовать придется,
Тоже чаще вспоминай,
Как полиция дерется!
А другие, столь же знаменитые, стишки на Горемыкина сочинялись при мне во время одного полтавского земского собрания, неким Львом Аркадьевичем Хитрово:
Друг, не верь пустой надежде,
Говорю тебе, не верь:
Горе мыкали мы прежде,
Горе мыкаем теперь!
Соль этих стишков заключалась в том, что надо было читать не “горе мыкаем”, а “горемыкаем”, не “горе мыкали”, а “горемыкали”… Аркадские были времена!
Памяти Ивана Савина
Пять лет назад я прочел в газете “Сегодня”:
– После долгой и тяжкой болезни скончался в Гельсингфорсе наш ценный сотрудник, молодой поэт и белый воин Иван Савин…
Писал П.М. Пильский, хорошо знавший покойного лично:
– В душе каждого, кто знал Савина, его талант, его милую, нежную душу, его горячую любовь к России, его страдания, эта смерть должна вызвать самые искренние чувства печали и горя…
После себя он оставил большую повесть “Плен”, “Очерки” (напечатанные в “Архиве русской революции”), “Соловки” (напечатанные в “Сегодня” и затем изданные на русском, английском, финском и польском языках) и небольшой сборник стихотворений. Незадолго до смерти он начал работать над романом из пушкинской эпохи, изучая ее, целыми днями сидел в Гельсингфорсской университетской библиотеке…
Пильский говорит:
– Он был человек, глубоко веровавший в Бога и, невзирая на все свои жизненные испытания, никогда не терявший веры в людей. Его борьба со смертью продолжалась целых шесть недель. В эти мучительные ночи он молился сам, звал молиться вместе с собой свою молодую жену… В последнюю минуту он медленно перекрестился, последнее слово его было: “Господи!”
Это случилось 12 июля 1927 года.
Среди его предсмертных набросков нашлось начало стихотворения:
Смертью произведенный в подпоручики
Лейб-гвардии Господнего полка…
Эти строки, очень его определяющие. Высшей страстью его жизни была все же не литература, а воинский подвиг, борьба за Россию, смерть за нее. Говоря об этом подвиге и о России, он говорил иногда удивительно:
Всех убиенных помяни, Россия,
Егда приидеши во царствие Твое!
Он и сам был в сонме “убиенных”.
Ему не было еще двадцати лет, когда он переживал начало революции, затем гражданскую войну, бои с большевиками, плен у них после падения Крыма… Юношей пошел он в добровольческую кавалерию, проделал все дела и походы в рядах Белгородских улан. В боях конницы Врангеля в Таврии он потерял своего последнего брата:
В седле, поднимаясь, как знамя,
Он просто мне крикнул: “Умру…”
Лилось пулеметное пламя,
Посвистывая на ветру…
Он испытал гибель почти всей своей семьи, ужасы отступлений, трагедию Новороссийска… После падения Крыма он остался больной тифом на запасных путях Джанкойского узла, попал в плен… Узнал глумления, издевательства, побои, голод, переходы по снежной степи в рваной одежде, кочевания из Чеки в Чеку… Там погибли его братья Михаил и Павел. Два года пробыл он в плену – наконец, бежал в Финляндию… В эмиграции он называл себя одним из тех, кто “Господом поставлены
