Читаем без скачивания Театр Шаббата - Филип Рот

— А гладить ногой ногу Мишель под столом вчера за обедом — это тоже естественно? — спросил Норман.

— Я вовсе не собирался гладить ногу Мишель под столом. Я хотел погладить твою ногу. Разве это была не твоя нога?

Ему это не кажется забавным, но и неприязни особой он не проявляет. Это потому, что он знает, о чем мы с ней договорились, или как раз потому, что не знает? Непонятно. Возможно и то, и другое. Кажется, в этой кухне запахло Софоклом.

— Зачем ты сказал Мишель, что убил Никки?

— Мне следовало скрыть это от нее? Или я должен стыдиться этого? По-моему, это у тебя пунктик — стыдливость.

— Скажи мне только одно. Скажи мне правду: ты что, действительно веришь, что убил Никки? Ты правда в это веришь?

— Не вижу причин в это не верить.

— А я вижу. Я был там. Я видел тебя, когда она исчезла. Я видел, через что ты прошел.

— Ну да, я же и не говорю, что это было легко. Даже если ты ходил в море, это не значит, что ты готов ко всему. Какого она стала цвета! Я не был готов к этому. Она же стала зеленая, как Линк. Конечно, удушение дает некое примитивное удовлетворение, но если бы мне пришлось убивать сейчас, я предпочел бы какой-нибудь более быстрый способ. Да и руки у меня уже не те. А каким способом ты планируешь убить Мишель?

Лицо Нормана дрогнуло. Он посмотрел на Шаббата так, как будто тот уплывает или улетает, дрейфует прочь из его жизни. Последовало напряженное молчание. Но в конце концов Норман не предпринял ничего — просто засунул трусики Дебби себе в карман. Впрочем, в словах, которые он произнес вслед за этим, был намек на угрозу.

— Я люблю свою жену и своих детей больше всего на свете.

— Нисколько не сомневаюсь. Но каким способом ты намерен убить ее? Когда узнаешь, что она изменяет тебе с твоим лучшим другом?

— Не надо. Пожалуйста. Всем известно, что ты у нас сверхчеловек и не желаешь жить по общим меркам, что ты никогда не боялся перегнуть палку, но не всё следует говорить даже такому успешному человеку, как я. Не надо. В этом нет необходимости. Моя жена нашла трусики нашей дочери у тебя в кармане. Что, как ты думаешь, она должна была сделать? Как, по-твоему, она должна была реагировать? Не стоит опускаться еще ниже, чем ты есть, стараясь очернить мою жену.

— Я никуда не опускался. И не чернил твою жену, Норман. По-моему, ставки слишком высоки, чтобы отдавать дань условностям. Я просто хотел узнать, как ты хочешь убить ее, когда у тебя возникает желание ее убить. Ладно, давай сменим тему. Как ты думаешь, а каким способом она хочет тебя убить? Или ты думаешь, она тешит себя надеждой, что об этом позаботятся «Американские авиалинии», когда ты в следующий раз полетишь в Лос-Анджелес? Это слишком приземленно для Мишель. Самолет упадет, и я стану свободна? Ну нет, так решают свои проблемы секретарши, которые ездят в метро.

Мишель активна, деятельна, она дочь своего отца. Если я что-то понимаю в пародонтологах, она не раз мечтала задушить тебя. Во сне. И она вполне способна это сделать. У нее есть хватка. Вот так однажды поступил и я. Помнишь мои руки? Мои прежние руки?! Матрос весь день драит, драит, драит палубу. На судне всегда полно работы. Дрель, молоток, долото. А потом — куклы. Какая сила была в этих руках! Никки так и не узнала, что убило ее. Она долго еще смотрела на меня своими умоляющими глазами, но, думаю, любой судебный эксперт установил бы, что ее мозг умер за шестьдесят секунд.

Норман откинулся на стуле, обхватил себя рукой, локтем другой руки оперся на нее и уронил лоб на ладонь. Вот так вчера Мишель коснулась своим лбом моего. Не могу поверить, что это трусики виноваты. Не могу поверить, что эту великолепную стареющую женщину обескуражила такая ерунда. Всего этого вообще нет! Это сказка! Вот он, настоящий-то порок, вот она, благовоспитанная чушь!

— Что, черт возьми, с тобой стало? — сказал Норман. — Это ужасно.

— Что ужасно? — спросил Шаббат. — Что я обмотал трусики девушки вокруг своего члена, чтобы пережить ночь после всего, через что я прошел? Это так ужасает тебя? Отдохни от этой мысли, Норм. Трусики в кармане на похоронах? Это же знак надежды!

— Микки, куда ты пойдешь, уйдя отсюда? Ты собираешься домой?

— Тебе всегда было трудно представить себе, как я живу, верно, Норман? Как он справляется без покровителей? Как они все справляются без защиты? Детка, да нет никакой защиты. Это все туфта, Норман. Посмотри на Линка. Посмотри на Шаббата. Посмотри на Морти. Посмотри на Никки. Посмотри, как бы это ни было утомительно и страшно — смотреть. Что мы такое — для того, от чего нет защиты. Когда я плавал, я во всех портах любил ходить в католические храмы. Знаешь почему? Это очень эротичное зрелище — коленопреклоненные молящиеся девушки. Они просят прощения за все свои грехи. Мне нравилось смотреть, как они умоляют о защите. Это очень возбуждало меня. Ищут защиты от других. Ищут зашиты от себя самих. От всего. Но защиты нет! Даже для тебя. Даже ты уязвим, и с этим ничего не поделаешь. Уязвим! Даже ты, черт возьми, — голый, в этом своем костюме! Все это тщетно — и костюм, и монограмма — ничего не поможет. Мы понятия не имеем, как всё обернется. Господи, да ты не в состоянии защитить даже трусики своей…

— Микки, — тихо сказал Норман. — Я понял, что ты хочешь сказать. Я понял твою философию. Это свирепая философия. Ты вообще человек свирепый. Ты выпустил зверя на свободу, верно? Самый убедительный довод в пользу того, чтобы искать опасностей, — тот, что их все равно нельзя избежать. Либо ты гоняешься за ними, либо они за тобой. Таков взгляд Микки Шаббата на вещи, и теоретически я согласен: опасности нельзя избежать. Пример Линка убедил меня, что необычное нам как раз гарантировано. Это обычное от нас ускользает. Мне это известно. Но это не значит, что я брошу ту порцию обычного, которой мне посчастливилось завладеть и которую я смог удержать. Я хочу, чтобы ты ушел. Тебе пора уходить. Я принесу твои вещи из комнаты Дебби, и ты уйдешь.

— После или до завтрака?

— Я хочу, чтобы ты убрался отсюда!

— Ну что тебя так гложет? Не может быть, чтобы ты из-за трусиков… Это мы уже проехали. Уж не то ли, что я показал свой член Мишель? Поэтому я не могу позавтракать?

Норман встал из-за стола — его пока не трясло, как Линка (или Шаббата, когда он был с Росой), но лицо свело подобием спазма.

— А ты не знал? Не могу поверить, что она тебе не сказала. «В Шаббате сидит бык. Иногда он вырывается наружу». Трусики — вздор. Я просто подумал, что надо его показать. До нашей встречи в субботу. А вдруг он ей не понравится. Она пригласила меня в субботу, чтобы сделать пародонтологическую пробу. Только не говори мне, что ты и об этом не знал. К себе в кабинет. В субботу. — Норман стоял, не двигаясь, у стола. — Спроси ее. Такой у нас был план. Мы обо всем договорились. Поэтому, когда ты сказал, что я должен уйти без завтрака, я и решил, что это потому, что в субботу я собираюсь отыметь ее в зубоврачебном кабинете. Плюс я показал ей член. Что все это из-за трусиков… нет, прости, не верю.

Этого Шаббат и хотел. Муж понимал свою жену лучше, чем позволял себе показать. Норман протянул руку к одному из шкафчиков над столом и достал пачку пластиковых пакетов для мусора.

— Я иду за твоими вещами.

— Как скажешь. Можно мне съесть хотя бы грейпфрут?

Не дав себе труда ответить, Норман вышел, оставив Шаббата одного на кухне.

Половина грейпфрута была нарезана для Шаббата. Нарезанный кружочками грейпфрут. Это принципиально для их образа жизни — чтобы грейпфрут был нарезан кружочками, а в бельевом шкафу лежали фотоснимки полароидом и десять тысяч баксов. Сказать ему и про деньги тоже? Да нет, он знает. Держу пари, он знает всё. Мне нравится эта пара. Чем больше я понимаю, сколько тут у них накручено, тем больше восхищаюсь, как он со всем этим справляется. Как стоически он выдержал всё, что я ему впаривал накануне вечером. Он знает. Он владеет информацией в полном объеме. Что-то в ней есть такое, что грозит все это разрушить: тепло, комфорт, весь этот гагачий пух, нежиться в котором — их привилегия. Ему приходится мириться с тем, что она вот такая, и в то же время держаться своих цивилизованных идеалов. Ради чего мучается? Почему он терпит ее? Во-первых, прошлое. Его было много. И настоящее — его тоже много. И вся эта налаженная машина. Дом в Нантукете. Уик-энды в Брауне в качестве родителей Дебби. Акции Дебби резко упадут, если они разбегутся. Стоит назвать Мишель шлюхой, стоит выкинуть ее ко всем чертям — и Дебби не удержится на медицинском факультете. Кроме того, есть еще развлечения: лыжи, теннис, Европа, маленький отель, которые они так любят в Париже, «Universitè». Совместный отдых. Кто-то рядом, когда ты ждешь результатов биопсии. Да и времени нет искать адвокатов, начинать сначала, снова налаживать жизнь. Вместо этого надо собраться с духом и примириться с реальностью — «реализм». И потом, страх, что никого не будет дома. Ночь, все комнаты пусты, никого, кроме тебя. Он утвердился в этой жизни. У него настоящий дар вести такую жизнь. Не будешь ходить на свидания на закате жизни. И потом, на его стороне менопауза. Закрывай глаза на всё, что она делает, не переступай черты, не доводи до разрыва — все равно очень скоро менопауза положит всему этому конец. И Мишель тоже не зарывается — ей тоже не улыбается остаться одной. Норман понимает (и даже если менопауза не поможет, то поможет это понимание): надо свести требования к минимуму. Вот этому я так и не научился: подгадывать, выстраивать, разруливать, улаживать. Она при его образе жизни необходима ему, как нарезанный грейпфрут. Она и есть нарезанный грейпфрут: расчлененное тело и горьковатая пряная кровь. Порочная Хозяйка. Святая Похоть. Вот и ешь теперь этот грейпфрут вместо того, чтобы вкушать Мишель. Все кончено. Мешуге, старый рваный башмак.