Читаем без скачивания Театр Шаббата - Филип Рот

Шаббату было ясно как божий день, что Норман никогда не должен увидеть фотографий. А не дай бог, он когда-нибудь наткнется на деньги! Его друг покончил с собой, превратившись в полную развалину, а если Норман обнаружит еще и эти фотографии, или эти деньги, или и то и другое, последние его иллюзии обратятся в прах, его упорядоченной жизни придет конец. Десять тысяч наличными. За что? Чем она торговала? Что покупала? На кого или на что она работает? Кто запечатлел для потомства ее лобок? Когда? Где? На память о чем? Нет, Норман никогда не должен узнать ответов на эти вопросы, тем более догадаться о них сам.

Телефонные переговоры о госпитализации Шаббата подошли к концу как раз в тот момент, когда он добрался до шкафа Мишель, открыл нижний ящик и достал из-под белья конверты из манильской бумаги. Он засунул оба в большой внутренний карман водонепроницаемой куртки, а на их место пристроил свою кружку нищего, с мелочью. Когда в следующий раз ей захочется встряхнуться, подбодрить себя при помощи того, что осталось от прежней жизни, в тайнике она найдет его стаканчик и ужаснется, представив себе несчастье, которое могло ее постигнуть и которого она избежала. Она возблагодарит небо, увидев этот стаканчик, и… и прилепится к Норману, как ей и положено.

Через несколько секунд, выбегая из комнаты, он едва не столкнулся с Росой — она как раз пришла убирать. Он прижал кончик пальца к ее приподнятой верхней губе и глазами показал, что надо вести себя тихо — сеньор дома, разговаривает по телефону, важная работа, trabajo. Как, должно быть, она любит Нормана за мягкость и деликатность — и как ненавидит Мишель за то, что она обманывает его. И вообще, за всё. «Mi linda muchacha — adiós!»[110], — и пока Норман бронировал для него место в клинике «Пейн Уитни», Шаббат сел в машину и отправился к берегу Джерси, чтобы распорядиться насчет своих похорон.

…

Туннель, шлагбаум, автострада, берег! Чуть больше часа езды — и вот оно! Но кладбище исчезло! Где были могилы, там асфальт и автостоянка! Кладбище запахали, чтобы на этом месте построить супермаркет! На кладбище торгуют!

На входе на него не обратили внимания, он вбежал и мимо цепочки пустых тележек для продуктов (близился конец столетия, перевернувшего все представления о человеческой участи, но в супермаркете — те же тележки, и для Шаббата это значило, что торжествует прежний образ жизни) ринулся к вороньему гнезду старшего менеджера, к его офису неподалеку от кассовых аппаратов, чтобы выяснить, кто в ответе за это безобразие. «Не понимаю, о чем вы говорите, — пожал плечами менеджер. — Что вы так кричите? Посмотрите номер телефона в желтых страницах».

Но это же кладбище, какой телефон! Телефон на кладбище — это было бы спасение. Если бы их можно было вызвонить по телефону… Здесь же моя семья, они лежат под теми вертелами, на которых вы жарите цыплят.

— Вы куда их дели?

— Да кого их?

— Мертвых. Я пришел на могилу! Где мой участок?

Он ездил кругами. Он останавливался на бензозаправках, чтобы спросить дорогу, но ведь он даже не знал, как называется место. Названия Бнай такой-то или Бет сякой-то мало что говорили чернокожим ребятам, обслуживающим заправки. Он знал, где было это кладбище, а его не оказалось там, где оно было раньше. Не так давно, когда хоронили его мать, здесь, на самой границе округа, тянулись мили и мили кустарника, а теперь возникло нечто, и это нечто громко возвещало: «Из всех идей, которые приходили нам в голову, эта — самая худшая!» и «Страсть человека ко всему уродливому предела не знает!» Куда же они их дели? Что за кретинизм — переселять мертвецов! Если только они их вообще не уничтожили, чтобы разом решить проблему, устранив сам источник всякой неуверенности. Без них будет не так одиноко и печально. Разумеется. Это мертвые мешают нам жить.

Шаббат нашел его, случайно свернув в переулок, где оказалось много евреев, собравшихся на чьи-то похороны. Исчезла птицеферма, — вот почему он сразу не сориентировался, — а вдоль гипотенузы треугольного куска земли величиной примерно с половину нефтеналивного танкера теперь за железной изгородью тянулось одноэтажное длиннющее здание в «колониальном стиле», склад. С другой стороны виднелось впечатляющее скопление столбов и проводов, а с третьей жители устроили место последнего упокоения матрасам, встретившим свой конец. Другие останки семейных очагов либо разметало по полю, либо они тоже покоились здесь, на свалке. Дождь все не прекращался. Туман и моросящий дождь, чтобы довершить картину североамериканского отдела экспозиции в музее его земной жизни. Дождь, пожалуй, придавал зрелищу большую значительность, чем это было необходимо. Вот вам реализм. Больше смысла, чем нужно.

Шаббат поставил машину у заржавевшей ограды из кольев, что тянулась вдоль высоковольтной линии. За низкими железными воротами, почти сорванными с петель, стояла покосившаяся постройка из красного кирпича. Казалось, это чья-то гробница.

ВНИМАНИЮ ВЛАДЕЛЬЦЕВ МОГИЛ!

Покосившиеся или неправильно установленные надгробия

ОПАСНЫ ДЛЯ ЖИЗНИ

Вам следует привести надгробия в порядок — иначе они будут снесены.

ПРЕДУПРЕЖДАЕМ!

Запирайте машины и следите за ценными вещами, когда посещаете кладбище.

Около дома были привязаны две собаки. Тут же стояли и разговаривали трое мужчин. Все трое были в бейсбольных кепках, может быть, потому, что это еврейское кладбище, а может, у могильщиков такая униформа. Один из них курил. Когда Шаббат подошел, он выбросил сигарету. Очень коротко остриженные седые волосы, зеленая рабочая рубашка, темные очки. Руки у него тряслись — вероятно, требовалось опохмелиться. Второй, в джинсах «Ливайс» и хлопчатобумажной рубашке в красную и черную клетку, был не старше двадцати, с большими печальными итальянскими глазами, как те Казановы из средней школы в Осбери, как те итальянские герои-любовники, которые зарабатывают на жизнь, торгуя резиновыми покрышками. Они считали большой удачей закадрить еврейскую девочку, а еврейские мальчики из Осбери думали: «Итальяночки, болельщицы из группы поддержки, они самые страстные, эти, если повезет…» Итальянцы цветных называли мули. Мули — это на сицилийском, а может, на калабрийском диалекте — баклажаны. Все эти годы до него как-то не доходило, на какую тупость намекает это овощное прозвище, пока он как-то не затормозил у заправочной станции Хесса, чтобы спросить, где тут еврейское кладбище, а мули, который там работал, не принял этот вопрос за бородатый анекдот белого гомика.

Главным у них, конечно же, был крупный пожилой мужчина. Он прихрамывал и при разговоре то и дело расстроено всплескивал руками. К нему Шаббат и обратился: «Где я могу найти мистера Кроуфорда?» На воротах кладбища, под объявлениями с предупреждением, было написано «А. Б. Кроуфорд, комендант кладбища».

Собаки залаяли на Шаббата, как только он вошел на территорию, и лаяли все время, пока он говорил с могильщиками.

— Это вы — А. Б. Кроуфорд? Я Микки Шаббат. Здесь где-то похоронены мои родители, — он указал на дальний участок наискосок от свалки, где дорожки были широкие, трава сочная, а памятники, казалось, не слишком сильно пострадали от непогоды, — и бабка с дедом тоже где-то здесь. — И указал на другой конец кладбища, туда, где через дорогу был склад. На этом участке памятники стояли стройными рядами, близко друг к другу. Останки первых евреев на этом побережье. Их надгробные плиты почернели десятки лет назад. — Найдите место и для меня.

— Для вас? — отозвался мистер Кроуфорд. — Вы еще молодой.

— Разве что душой, — сказал Шаббат и внезапно почувствовал себя дома.

— Да? Ну что ж, тем лучше для нас, — сказал Кроуфорд. — Вообще-то, это не самое лучшее место. И становится все хуже. В этом году выдалась жуткая зима. Мы такой не припомним.

— Правда?

— Земля промерзла на шестнадцать дюймов вглубь. Вот здесь, — он театральным жестом обвел рукой свои владения, — был сплошной лед. К могиле не подойдешь — свалишься.

— И как же вы хоронили людей?

— Да уж хоронили, — устало ответил комендант. — День долбили землю, а потом хоронили. Пневматические отбойные молотки и все такое прочее. Тяжкая была зима, тяжкая. А вода в могилах? Нет, и не думайте даже… — Кроуфорд был страдалец. И дело не в профессии. Ему никогда не выправиться. Это такое душевное устройство. Шаббат посочувствовал.

— Мне нужен участок, мистер Кроуфорд. Моя фамилия Шаббат. Здесь моя семья.

— Вы меня застали в неудачное время, у меня похороны на носу.

Катафалк прибыл, и вокруг него собирались люди. Зонтики. Женщины с маленькими детьми на руках. Мужчины в ермолках. Дети постарше. Все они толпились на улице, в нескольких ярдах от столбов и проводов. Шаббат услышал смешок из толпы — кто-то рассказал что-то смешное на похоронах. Такое часто случается. Низенький человечек, который только что подошел, это, должно быть, рабби. У него в руках книга. Его тут же кто-то взял под зонтик. Опять смеются. Трудно сказать, говорит ли это что-нибудь об отношении к покойному. Возможно, ничего. Просто они живые люди и не могут иначе. Когда иллюзии рассеиваются, остается юмор. Не так уж плохо.